Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Современная литературная критика: статьи, очерки, исследования
Александр Степанович Грин: взгляд из XXI века
к содержанию

М. С. Петровский
РОМАНС И ФЕЕРИЯ. О ПРОИСХОЖДЕНИИ СЮЖЕТА "АЛЫХ ПАРУСОВ" А. С. ГРИНА
начало::02::03::04::окончание

Александр Грин был неутомимым искателем этих чудодейственных "пылинок". В массовой культуре Настьки и ее окружения, на всероссийском "дне", роясь в низовой городской мифологии и утопии, в лубочных "романах", песнях и романсах, Грин подбирал осколки бутылочного стекла и, подвергая их огранке, создавал из этого бросового материала свой блистающий экзотический мир. Девка Настька превращалась в деву Ассоль, Вятка - в Ниццу, - разумеется, такую, какой ее себе вымечтали славные вятичи.

Грин изобрел экзотику "в чистом виде" - вне какой-либо исторической, географической или социальной прикрепленности. Он добился незаурядного художественного эффекта, рассказывая о событиях, протекающих "где-то" (но снабженных чертами Средиземноморья, вполне экзотического для Сибири, где, как известно, пальмы не растут). У моря, этого неистощимого резервуара романтической экзотики для глухо материковой страны. "Когда-то" - но с узнаваемыми приметами цивилизации стиля "модерн", экзотичной в силу своей новизны. В иноязычной, хотя и непонятно какой, неопределенной и даже неопределимой среде. Для притчи - а это основной жанр повествований Грина — подобная малость необходима и достаточна.

Странно, что истолкователи Грина из числа его соотечественником в поисках корней и истоков его творчества напряженно вглядывались в заграничные дали, не удосуживаясь взглянуть поближе, копнуть носком ботинка кичевый мусор у себя под ногами. А то бы им многое прояснилось и в гриновских образах и сюжетах, в гриновском "монтаже аттракционов" (термин С. Эйзенштейна), в загадочной суггестивности его прозы. Открылось бы, в частности, происхождение сюжета "Алых парусов" из русского романса того пошиба, который всегда так импонировал всем простодушным Настькам, распевавшим надрывно эти не романсы даже, а "романцы" (на их языке) "в кабаках, переулках, в извивах" (на языке Блока), во всех ночлежках имперского "дна".

Но знал ли Грин эти романсы - и как он к ним относился? Навряд ли будет ошибкой осторожное отождествление музыкальных пристрастий писателя и его любимых героев, например, Стеббса, приятеля Друда в "Блистающем мире", чей задушевный репертуар составляют так мелодии, как "Ветер в горах", "Фанданго", "Санта-Лючия" и вальс "Душистый цветок". Сверх того - "Далеко, далеко до Типерери", "Южный Крест", второй вальс Годара, "Старый фрак" (на слова Беранже) и "Мексиканский вальс". Короткий этот список достаточно представителен: перед нами заурядный - и типичный набор эстрадно-опереточных мелодий начала века. Назвав эти мелодии, В. Калицкая, первая жена А. С. Грина, добавляет, что они "почти исчерпывают репертуар Александра Степановича. Он усвоил их, вероятно, слыша в ресторанах, на эстрадах или в граммофонной записи" (2).

--

Ценность сообщения В. Калицкой возрастает из-за того, что это - единственное (по крайней мере, известное мне) мемуарное свидетельство о музыкальной осведомленности Грина. Несмотря на вполне очевидную банальность, приведенный В. Калицкой список все-таки не-сколько приукрашивает вкусы, завышает уровень песенно-музыкальных пристрастий Грина. В поле зрения (или, вернее, слуха) мемуаристки не попали такие вещи, упоминаемые в рассказах и "Автобиографической повести", как "Крутится, вертится шар голубой" (где "шар голубой" из "шарф голубой" - далекий отголосок оссианической баллады Н. Титова), одесская босяцкая песенка "Вот вхожу я на Дюковку" и жестокий романс - со столь свойственной этому жанру претензией на "аристократизм" и экзотику:

Скажи мне, звездочка златая,
Зачем печально так горишь?

Несомненно, что Грину-слушателю и Грину-художнику по душе была открытая эмоциональность пения городских низов. Вздумай он пригласить музыкантов для услаждения собственного слуха, он вполне мог бы повторить от своего имени дефиниции капитана Грея (чье имя, по-видимому, заимствовано то ли у героя Оскара Уайльда, то ли из экзотической песенки, например, "Джон Грей за все заплатит, у Джона денег хватит, Джон Грей всегда таков").

Грей предлагает звать на корабль не тех музыкантов, которые "в музыкальном буквоедстве или - еще хуже - в звуковой гастрономии забыли о душе музыки и тихо мертвят эстрады своими замысловатыми шумами, нет. Соберите своих, заставляющих плакать простые сердца кухарок и лакеев, соберите своих бродяг..." (4).

Из музыкального кича Грин извлекал все необходимые ему эмоции, а из незамысловатых стихов уличных песен и романсов - все необходимые ему смыслы. Размышляя "О женском образе" (в неизданном фрагменте под этим названием), он вдруг вспомнил: "Есть такие стихи:

Пепита, всех бедней,
Не имела ни реала.
Вместо золота она
Бедняка поцеловала.

Тот бедняк, о котором говорится в этом стихотворении, оказался, к сожалению, ниже Пепиты. Он купил букет роз и красавице поднес, Что его поцеловала" (5).

на верх страницы - к началу раздела - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)