Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Современная литературная критика: статьи, очерки, исследования
Александр Грин: современный научный контекст
к содержанию

Я. А. Кобзев (Симферополь)
Индивидуализация речевого стиля персонажей
начало::02::03::окончание

Выслушав мысленно такое заявление, капитан Гоп держал, мысленно же. следующую речь: «-Отправляйтесь, куда хотите, мой птенчик. Если к вашим чувствительным крылышкам пристала смола, вы можете отмыть ее дома одеколоном «Роза-Мимоза». Этот выдуманный Гопом одеколон более всего радовал капитана и, закончив воображаемую отповедь, он вслух повторял: - Да. Ступайте к, «Розе-Мимозе».

Между тем внушительный диалог приходил на ум капитану все реже и реже, так как Грэй шел к цели со стиснутыми зубами и побледневшим лицом» [31, т. З.С.28].

Злорадствовать Гопу не пришлось. На его глазах формировался настоящий капитан. И, будучи душевно добрым человеком, Гоп сдался, признав свое поражение. Пригласив юнгу в каюту, он произнес знаменательные слова: «-Слушай внимательно! Брось курить! Начинается отделка щенка под капитана» [31, т. 3, С. 28].

С помощью лапидарного воображаемого внутреннего диалога Грин дал исчерпывающую характеристику капитану Гопу, нарисовал его образ, как говорится, в полный рост.

Мир Алых парусов глазами детей

Впечатляющая сила высказываний эпизодических персонажей состоит в насыщенности их «словесным жестом», то есть они обладают такой живостью о и неповторимостью интонации, которая позволяет представить зрительно мимику (скажем, изначальное злорадство на лице Гопа или светлое, радушное выражение, когда он сам себе говорит: «Победа на твоей стороне, плут»), облик и движения говорящего (движения Летики во время проговаривания своих примитивных и все же ритмичных виршей, которые он пытается даже напевать). Колорит образов достигается писателем не столько подбором специфических слов или так называемых «неправильностей», сколько разговорной интонацией, структурой фразы и свободной энергией речи (по реплике торговца шелком видно, как он «исходит восторгом», как растерян и сбит с толку покупки и Грэя) [31, т. 3, с. 50].

В отличие от диалогов второстепенных лиц, речь главных героев феерии характеризуется иным уровнем эмоционально-интеллектуального восприятия мира. В ней, при разговорном строении реплик, усиливается смысловая наполняемость высказываний, возрастает процент обстрактно-поэтической лексики.

В реплике Грэя при разговоре с Циммером и Дуссом хорошо ощутимы, все вышеотмеченные качества. Грэй владеет литературным стилем речи, говорит ясно, логично, дает конкретные установки, по которым видно, что он музыкально образованный человек, обладающий тонким вкусом и вполне определенными симпатиями в музыкальной культуре. Его речь достаточно иронична по отношению к «звуковой гастрономии» и в то же время словам здесь тесно, а мыслям просторно. Уплотненность слов достигает у Грэя, порой, уровня максимы или даже афоризма: «Соберите оркестр, но не из щеголей с парадными лицами и мертвецов, которые... забыли о душе музыки»...; «Море и любовь не терпят педантов» [31, т. 3, с. 51]. На вопрос корабельного плотника: «Как это вам пришло в голову, капитан?» - Грэй отвечает: «Как удар твоего топора».

--

Особенно ярко духовный план внутреннего мира Грэя изображается в его монологе, обращенном к Пантену, своему помощнику. Здесь раскрытывается высота духа этого необыкновенного человека, наделенного способностью "делать чудеса своими руками». Весь монолог насыщен тем, что можно назвать изречениями Грэя: «в сердце моем больше счастья, чем у слона при виде небольшой булочки»; «вы... слушаете голоса всех нехитрых истин сквозь» толстое стекло жизни»; «я делаю то, что... сбыточно и возможно, как загородная прогулка»; «благодаря ей, я понял одну нехитрую истину.

Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками»; «когда душа таит зерно пламенного растения-чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии»; «Но есть не меньшие чудеса: улыбка, веселье, прощение и - вовремя сказанное, нужное слово. Владеть этим - значит владеть всем» и так далее [31, т. 3, с. 61]. Эти изречения говорят об остроте ума героя, его наблюдательности, умении тонко формулировать свои мысли, придавать им доходчивость и крылатость за счет поэтической образности. Перед нами именно тот случай, когда речь героя предстает как эффективнейшее средство «самосильной» обрисовки.

Грин, таким образом, представляет своего романтического героя не только и его поступках и делах, но и в его словах.

Не менее ярко предстает в своем словесном антураже и романтическая тройня феерии. Ее речевые партии не такие обширные, как у Грэя, но они достаточно точно и наглядно прорисовывают ее характер, натуру, высоту души. Весь речевой фон Ассоль определяется ее мечтой. Психологически она всегда пребывает в состоянии мечты. Отсюда эмоциональность, незавершенность высказываний и забывчивость девушки («Он говорил еще много чего, но я все перепутала и забыла»; «Что я ему сказала, я ничего не помню» [31, т. 3, с. 40]). Все это производило впечатление некой рассеянности героини, что капернцы определяли фразой: «Она тронутая, не в себе» [31, т. 3, с. 43], а угольщик Филипп назвал «причудливостью», от которой у него на глазах «зацвела» корзина, и что автор называет «кружевом тайн в образе повседневности», жизнью во «власти и обаянии» сказки.

Отсюда общая поэтичность ее речей (диалоги с Лонгреном, лавочником угольщиком, утреннее и вечернее общение с Богом), и как высшее проявление этой поэтичности - общение с окружающим природным миром: «Ассоль чувствовала себя, как дома; здоровалась с деревьями, как с людьми. То есть пожимая их широкие листья: «Вот ты, вот другой ты; много же вас, братцы мои! Я иду, братцы, спешу, пустите меня. Я вас узнаю всех, всех помню и почитаю» [31, т. 3, с. 46]. Не только в авторском описании, но и в своих словах Ассоль предстает, как «живое стихотворение, со всеми чудесами его созвучий и образов, с тайной соседства слов, во всей взаимности их теней и света» [31, т. 3, с. 42].

на верх страницы - к началу раздела - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)