Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Репрезентация творчества Александра Грина в СССР
к содержанию

10.3. Депрессивное пространство дворца Ганувера (начало::окончание)

Едва ли не самым ужасным порождением технического прогресса в произведениях Грина предстает робот, автоматический человек. Тема мертвого существа, обладающего способностью действовать – иными словами, механизма – приводила писателя в трепет. Выражая свой ужас перед очеловеченным автоматом, Грин вторит целой плеяде романтиков XIX века и неоромантиков ХХ столетия. Так, в гриновском романе Золотая цепь возникает робот Ксаверий – одно из чудес дворца Ганувера.

Гениальный изобретатель Ксаверия умер, не выдержав утомительной работы над созданием совершенного механизма – робот в переносном смысле убил своего создателя-человека. Автомат, видом своим напоминающий манекен из витрины (мотив живого манекена становится ключевым в рассказе «Серый автомобиль», написанном в один и тот же год с Золотой цепью) предстает воплощением смерти – он мыслит, но не чувствует. Будущего для него нет. На шутливый вопрос Ганувера «что ожидает нас сегодня и вообще?», человекоподобная машина дает ответ: «Вы все умрете; а ты, спрашивающий меня, умрешь первый» [584]. Как отмечает Ковский, в этой сцене робот выступает полноправным собеседником человека, давая ужасающие по своей осмысленности ответы на вопросы присутствующих, но резко отводя в сторону все те, что требуют и индивидуального, и эмоционального отношения [585].

Алые паруса Секрета

--

Сцена с чудовищным Ксаверием почти дословно воспроизведена в фильме Муратова. Единственное нововведение, которое позволил себе режиссер при переводе этой сцены на кинематографический язык – искажение голоса автомата. Муратов наделил Ксаверия голосом чудовища, невероятно понизив тембр естественного звучания. Из-за этого с первых же слов робот производит жуткое впечатление. Внешность Ксаверия тоже несколько отличается от описанного Грином манекена, который «смотрел перед собой большими голубыми глазами, с самодовольной улыбкой на розовом лице, оттененном черными усиками» [586]. Ксаверий Муратова очень бледен, и единственный раз на его лице появляется механическая улыбка, когда он сообщает: «Я – Ксаверий, ничего не чувствую, потому что ты говоришь сам с собой» [587].

Муратов настойчиво продолжает уводить зрителей в область научной фантастики, заставляя Ганувера управлять автоматом, «включая» и «выключая» его движением руки. Добавление автомату мимики (внезапная улыбка Ксаверия) также несколько нарушает впечатление мертвенной неподвижности, которую Грин воспринимал как ужасную сущность любой машины, будь то автомобиль (скорость которого – лишь иллюзия движения), телефон, граммофон или кинокамера. Самую совершенную машину Грин считает ужасным монстром, способным пожрать человека не только физически, но и культурно. Завод – своеобразная родина механизмов - в произведениях Грина кажется отвратительным логовом всего чудовищно-машинного; нарисованная писателем в романе Бегущая по волнам (1927) панорама портовой промышленной зоны выглядит так:

Берег развертывался мрачной перспективой фабричных труб, опоясанных слоями черного дыма […] Стон ударов по железу набрасывался со всех концов зрелища; грохот паровых молотов, цикады маленьких молотков, пронзительный визг пил […] все это составляло один крик […] У молов, покрытых складами и сооружениями, вид которых напоминал орудия пытки […] стояли баржи и пароходы [588].

В этом гриновском описании нельзя не уловить внутреннего созвучия с повестью Александра Куприна Молох (1896). Куприн оказал едва ли не самое сильное влияние на формирование мировоззрения молодого Грина, и, по свидетельству самого писателя, был его крестным отцом в литературе. Купринский образ фабрики как безобразного и кровожадного Молоха, пожирающего людей, принят Грином безоговорочно. Более того, для Грина вся техника является воплощением одного ненасытного божества – божества потребления.

Некоторые критики более позднего советского времени (60-70-х годов), стараясь оправдать столь очевидный, но недопустимый с идеологической точки зрения, антисциентизм писателя, склонны были причислять Грина не только к авторам литературы для юношества, но и к научным фантастам. Основным доводом в пользу подобных утверждений был так называемый живой интерес писателя к научно-техническим изобретениям. Россельс, признанный специалист-гриновед 50-60-х годов, писал в статье «Дореволюционная проза Грина»: «У Грина были свои пристрастия к современности. Так, его постоянно привлекали новости науки и техники» [589].

Писатель действительно уделял много внимания новинкам техники в эпоху стремительной модернизации, современником которой являлся. Однако советская критика фиксировала только сам факт интереса к научно-техническому прогрессу - оценка его сводилась лишь к «гениальному предвидению» ряда будущих технических изобретений. Вопрос о резко отрицательном отношении Грина ко всему машинно-механическому и уродливо-мертвому выходил, по-видимому, за рамки идеологически дозволенного. Вероятно, это происходило оттого, что в этом случае некоторые элементы гриновской прозы опасно приближались к жанру антиутопии, развенчивая столь популярный в советской культуре миф, рожденный в эпоху первой пятилетки и развитый в период сталинизма, о благотворном влиянии техники на будущее человека.

на верх страницык содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)