Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Репрезентация творчества Александра Грина в СССР
к содержанию

9.2. Религиозный дискурс Блистающего мира (начало::02::03::04::05::06::окончание)

Ассоль и Грэй, иллюстрация из Алых Парусов А. ГринаИдеи Фридриха Ницше пустили глубокие корни на почве русской культуры. Парадокс бурного развития ницшеанства в России на рубеже столетий и в начале ХХ века заключался в том, что многие, даже не читав работ немецкого философа, находились под влиянием его идей. Исследователи утверждают, что ницшеанские мотивы присутствовали в творчестве таких разных писателей и поэтов первой половины ХХ столетия, как Хлебников, Гумилев, Маяковский, Бабель, Замятин, Пастернак, Бальмонт, Волошин и других.

Идеи Ницше широко использовались как в учениях русских оккультистов, так и в ранней коммунистической идеологии – практически, большая часть культурного населения России конца ХIХ - начала ХХ века была поляризована работами немецкого философа и его теорией о сверхчеловеке. Как отмечал Бернис Г. Розенталь (Bernice G. Rosenthal) в работе New Myth, New World: From Nietzsche to Stalinism,

One did not have to read Nietzsche to be influenced by him. The pollen of his ideas hung in the atmosphere for decades, fertilizing many Russian and Soviet minds

[…] Nietzschean ideas kept reappearing in Russian and Soviet discussions on literature, art, psychology, social questions and politics. Their cumulative effect was enormous. [511]

Русские увидели в Ницше пророка нового мира, новой культуры и нового человека. Антихристианский пафос его работ был значительно смягчен в работах его многочисленных русских последователей, служа своеобразной базой для создания новых религиозно-философских теорий. В произведениях некоторых мыслителей христианские ценности парадоксальным образом сочетались с воинствующим богоборчеством Ницше. Например, члены инициированного Зинаидой Гиппиус и Дмитрием Мережковским интеллектуально-религиозного движения Богоискателей воспринимали Ницше как мистического пророка, в темных словах которого заключен путь к обновлению христианства [512].

--

Петр Успенский в 1913 году также выдвинул собственную христианскую версию теории о сверхчеловеке, нарисовав портрет, удивительно схожий с образом гриновского героя. Сверхчеловеку Успенского присуще чувство абсолютной свободы, причем свобода эта не означает разрушения традиционных христианских ценностей. Сверхчеловек не является антагонистом Христа – напротив, он сливается с его образом, познавая христианскую мораль не извне (как навязанную), а изнутри, обращая нравственный кодекс в часть своей личности [513].

Таким образом, в соответствии с концепцией Успенского, герой Грина оказывается своеобразной версией христианского сверхчеловека. Ему свойственны несовместимые (исходя из утверждений традиционного ницшеанства) качества: абсолютная внутренняя свобода и внутренний моральный кодекс, которому он следует так же твердо, как истинный христианин – духовным заповедям Христа. Эта двойственность выражается в весьма примечательном «раздвоении» героя и его вечной проблеме выбора между двумя женщинами, которых мы назовем условно: женщина-Милосердие [514] и женщина-Власть.

Ковский в монографии 1969 года назвал героя Блистающего мира единственным символическим персонажем в произведениях Грина, добавляя, что Друд – «богоподобный человек» [515]. По его наблюдениям, текстовые портреты Друда создают в романе своеобразную иконопись: сначала читатель видит героя как бы издалека, и у смотрящего (вернее – читающего) создается впечатление, что он рассматривает лицо, исполненное строгости старинных портретов. Потом автор дает как бы крупный план глаз человека-ангела:

[…] в них пряталась тень, прикрывающая непостижимое мерцание огромных зрачков, в которых, казалось, движется бесконечная толпа, или ходит, ворочая валами, море, или просыпается к ночной жизни пустыня. Эти глаза наваливали смотрящему впечатления, не имеющие ни имени, ни мерила [516].

Далее Грин передает реакцию смотрящего - рисует потрясение человека, вглядевшегося в лицо Друда:

[…] [она – Н.О.] заглянула в глаза, где, темнея и плавясь, стояло недоступное пониманию. Тогда (…) все веяние и эхо сказок, которым всегда отдаем мы часть нашего существа, - вдруг, с убедительностью близкого крика, глянули ей в лицо из страны райских цветов, разукрашенной ангелами и феями, - хором глаз, прекрасных и нежных [517].

Грин – очевидно, сознательно – вводит своего героя в знаковую систему, в контексте которой образ героя Блистающего мира читается как образ Христа. В тексте романа он однажды назван «рыбаком» [518] неторопливо разглядывающим человеческие души; его монологи о природе художественного творчества напоминают проповеди - Ковский употребил даже сочетание «нагорная проповедь» [519]. И, наконец, практически полное слияние образа Друда с образом Христа происходит в сцене видения Руны в церкви – сцены, особенно интересной потому, что она настойчиво изымалась из всех публикаций произведений Грина в течение сорока лет и была восстановлена только в известном шеститомном собрании сочинений издания 1965 года:

[…] увидела она сквозь золотой туман алтаря, что Друд вышел из рамы, сев у ног маленького Христа. В грязной и грубой одежде рыбака был он, словно лишь теперь вышел из лодки; улыбнулся ему Христос […] и приветливо посмотрела Она. […] И он [Друд – Н.О.] подал раковину Христу, чтобы слышал он, как шумит море в сердцах […] Затем палец взрослого опустился на стрелку компаса […] Ребенок посмотрел и кивнул [520].

В этой сцене Друд, появляясь на иконе рядом с младенецем Христом и девой Марией, как бы завершает своим присутствием святую троицу. Таким образом, герой Блистающего Мира принимает черты не только ангела, но и святого духа/Бога-отца, исходя из традиций религиозного канона. Эта сцена приобретает особое значение, если принять во внимание тот факт, что Грин был убежденным христианином, прошедшим долгий и трудный путь к вере [521].

Бесплатный DICOM Viewer. Просмотр файлов DICOM.

на верх страницык содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)