Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
Границы воображения - назад - вперёд - к содержанию

Это просто художник, которому «печально и противно» смотреть на разрушенный город и который мечтает воплотить «все бедствия» войны в абстрактном сюжете: помешанные родители упорно ждут погибших детей к ужину. Не названа и сама «разоренная страна», отсутствуют какие-либо ее географические приметы. В пустом городе художника встречают лишь три мародера по кличкам «Линза», «Брелок» и чем ближе к концу была война, тем сильнее становились пацифистские настроения Грина и тем условнее в его рассказах обозначались враждующие стороны и места действия («Истребитель, «Ужасное зрение», «Желтый город», «Игрушки»). «Точность» сведений повсеместно оказывалась мистификацией, наподобие следующей: «Великая европейская война 1914—1917 гг. была прекращена между Фиттибрюном и Виссенбургом обывательницей последнего, девицей Жанной Кароль...» (4, 337).

И в романтических, и в так называемых реалистических произведениях Грина мир предстает перед нами «странным, закутанным в цветной туман». Изменяется лишь степень приближения к реальной действительности, подчас просвечивающей сквозь сюжетную канву, а подчас подмененной абсолютным правдоподобием вымысла. За рассказами «Шапки-невидимки» стоят подлинные эпизоды террористической деятельности эсеров. За рассказами 1914—1916 годов — события первой мир0(вой войны. Тем не менее некоторые исследователи считают, что действие в них уже перенесено в гриновскую страну: «В «Гринландии» война так же ужасна и бесчеловечна, как и в любой реальной стране» (Вл. Россель с. Дореволюционная проза Грина.— В кн.: А. С. Грин Собр. соч. в шести томах, т. 1, стр. 453). Опровергнуть подобное мнение столь же трудно, как и доказать его справедливость,— слишком размыты у писателя рубежи между категориями реального и «гриновского».

Излюбленные гриновские герои — по существу, герои идеальные, рыцари, без страха и упрека. Духовные возможности их неограниченны. Проецируя эти возможности вовне, Грин в поисках соответствующих способов их выражения придает событиям фантастический характер — вспомним ясновидение Стара («Путь»), полеты Друда, бегущую по волнам Фрези Грант, неистовое волшебство Александра Гольца («Происшествие в улице Пса») и многие другие образы и сюжеты гриновских произведений.

С темой чуда в художественной литературе мы встречаемся постоянно. После фольклора, относившегося к чудесам «всерьез», они перешли на «подсобные» роли — стали либо средствами художественного преувеличения (сатира Свифта, Рабле, Щедрина), либо чисто сожетными приемами, как у Шекспира. Лудеса Грина идут, скорее, от сказочных традиций, нежели от формальных задач, но сами традиции эти подкреплены всеми ресурсами современной поэтики условности. Сверхъестественные события естественно «накладываются» на гриновскую концепцию личности, исходящую из представления о неограниченных возможностях человека. Эту особенность Грина проясняет сравнение с Уэллсом.

Произведения Уэллса тоже изобилуют чудесными происшествиями. Ситуация рассказа «Замечательный случай с глазами Дэвидсона» как будто бы похожа на ситуацию «Пути». Ее героя, подобно Стару, одолевают видения иной страны: «Вот я закрыл глаза,— говорит он.—...Рядом со мной на кушетке сидите вы и Беллоуз. И я опять в Англии. И в комнате темно... А там солнце всходит... и корабельные снасти, и волнующееся море, и летают какие-то птицы» (Г. У э л л с. Собр. соч. в пятнадцати томах, т. 2. М., изд-во «Правда», 1964, стр. 407). Но в сущности замысел Уэллса прямо противоположен гриновскому.

--

Эли Стар, поверив в свою страну, отправляется на ее поиски. К Дэвидсону, к полному удовольствию окружающих, возвращается нормальное зрение. Гриновская страна остается страной мечты, однако вера в нее преображает духовную жизнь героя. Страна Дэвидсона оказывается реальностью, а его галлюцинации — редким случаем «видения на расстоянии» в результате электромагнитного «сотрясения сетчатой оболочки глаз». Уэллс как фантаст строит сюжет вокруг научной гипотезы. «Чудо», не имеющее объяснения, не зависело бы ни от законов природы, ни от мощи человеческого интеллекта и угрожало миру величайшими опасностями («Человек, который мог творить чудеса»). Грина же никогда не интересует рациональная основа фантастического. Он просто убежден в сверхъестественных потенциях человека и либо щедро награждает волшебным даром тех персонажей, которые, по его мнению, наиболее полно воплощают идеал человеческого, либо обставляет их жизнь невероятными событиями, способствующими четкому выражению авторской концепции («Система мнемоники Атлея», «Львиный удар» и др.).

По воспоминаниям М. Слонимского, Грин всерьез доказывал ему, что «человек бесспорно некогда умел летать и летал» (Мих. Слонимский. Александр Грин.— «Звезда», 1939, № 4, стр. 165) и что в будущем он вернет себе эту атрофированную способность.

Фантастика Грина, таким образом, не имеет ничего общего с научно-познавательным направлением фантастического жанра. Нельзя считать ее и подсобным художественным приемом, ибо она пронизывает все творчество писателя и является частью его мировосприятия. В сущности, речь идет о том самом волшебном стекле Бам-Грана, которое являет все, на что ни взглянуть сквозь него, в совершенно «неожиданном свете» («Ива»— 5, 23,2).

Сущность романтического «двоемирия» общеизвестна: мир действительности соседствует у романтиков со вторым, «сверхреальным, в котором происходят душевные события, единственно для поэта важные и интересные» (В. Жирмунский. Поэзия Александра Блока, Пг,, 1922, стр. 15—16). Фантастика представляет призму, сквозь которую художник, живущий во втором мире, 'видит первый. Призма эта у разных писателей, естественно, обладает разными оптическими возможностями. Оптические возможности призмы Грина, надо думать, в значительной степени определяются влиянием на него стихии фантасмагорической образности, переполняющей произведения Э. По и Э.-Т.-А. Гофмана (подчеркиваем — именно образности, а не мировоззрения, не концепции человека). В то же время, Грин очень далек от мистики — верной спутницы фантасмагории — и пессимизма, пронизывающего произведения этих писателей.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)