Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза А. Грина
Конфликты гриновского мира - назад - вперёд - к содержанию

При всех неоспоримых сюжетных достоинствах произведений Грина стоит задуматься по поводу нападок Мих. Левидова именно на эту, наиболее неуязвимую, казалось бы, сторону его творчества (Сюжеты его... бедны, однолинейны... Не в сюжетах искусство Грина» (Мих. Левидов. Героическое.— «Литературная газета», 15 февраля 1935 года)). Любопытно, что рассказ, названный Слешей, поражая своей фантазией, свидетельствует как раз об отсутствии в произведениях Грина черт авантюрной литературы. История человека, который стремился к своей семье, погибшей при пожаре в тридцати верстах от него, с такой неукротимой силой желания, что пересек по воде залив, даже не заметив отсутствия земли под ногами, не отличалась ни умело построенной интригой, ни неожиданностью развязки, ни богатством событий. Сюжет этого рассказа был, используя слова Белинского, лишь предельно обнаженной «формой мысли» художника, выраженной им с прямотой и одержимостью, подобной состоянию самого героя.

Фактически «Огонь и вода» просто варьировал излюбленную тему Грина — тему неограниченности человеческих возможностей. Точно так же у Грина выделяется и ряд других сквозных сюжетов, отличающихся лишь своей инструментовкой: история о том, как воплощаются в жизнь шутка, сказка, обман, положена в основу «Алых парусов», «Сердца пустыни», «Зеленой лампы», «Бархатной портьеры»; многочисленные «уходы» из общества в чудесную страну осуществляются в «Пути», «Далеком пути», «Системе мнемоники Атлея», «Фанданго»; мотив промелькнувшего времени господствует в «Волшебном безобразии», «Крысолове», «Браке Августа Эсборна»; облагораживающее, спасительное воздействие искусства показано в «Черном алмазе», «Акварели», «Элде и Анготее»; тема иллюзорности и обременительности богатства звучит в «Золотом пруде», «Золотой цепи», «Огненной воде» и т. д. Два гриновских рассказа — «Позорный столб» и «Сто верст по реке» заканчиваются одинаково: «Они жили долго и умерли в один день» (2; 71, 169).

Пожалуй, можно даже говорить о дидактичности как характерной черте гриновского сюжета. Парадоксальное сочетание настойчивого, последовательного проведения через формы сюжета одной и той же идеи (проведения, подчас наносящего прямой ущерб фабульности) с огнеметным фейерверком событий, свойственным литературе авантюрного жанра, придает гриновской сюжетике неповторимое своеобразие.

В некоторых случаях во имя своей нравственной «сверхзадачи» Грин идет на прямое «заклание» фабулы. Так построена, к примеру, «Элда и Анготея». Ее замысел открывает увлекательнейшие возможности: друг умирающего героя совершает «ложь во спасение» — приводит к его постели женщину, внешне похожую на жену Фергюсона, загадочно исчезнувшую много лет назад. Анготея, по маниакальному убеждению Фергюсона, заблудилась когда-то в «зеркале», пройдя однажды в овальное отверстие скалы, которая рассекала горную тропу на две зеркально подобные части, и не вернувшись оттуда. Образ Анготеи полуреален, окутан поэтической дымкой. Это, в сущности, мечта умирающего о давно утраченном Прекрасном. Элда должна сыграть Анготею, чтобы скрасить Фергюсону последние минуты жизни. Вместе с тем актриса представляет антипод воплощаемого образа — жадную и вульгарную женщину, помышляющую лишь о хорошем гонораре. Мотив "зеркала", поглощающего лучшее в самом существе оригинала и возвращающего лишь внешне подобное отражение, приобретает особый смысл в этой талантливо придуманной ситуации «двойничества».

В «Элде и Анготее» Грин обращается к теме, неоднократно использованной в западноевропейской литературе. Первый толчок в этом направлении получен им, вероятно, от «магической трилогии» Франца Верфеля «Человек из зеркала». В то же время традиционная ситуация своеобразно переосмыслена и обновлена писателем. Верфелевское зеркальное отображение, как и портретное изображение Дориана Грэя в повести Уайльда, представляет некую условную материализацию духовного облика персонажа. Грин делает символического двойника реальностью, этически совершенно разобщая его при этом с «оригиналом». Персонажи меняются ролями — внешнее сходство лишь подчеркивает их внутренний контраст, убийственно характеризующий двойника. Иное звучание приобретает и мотив «зеркала», особенно часто встречающийся в черновых набросках писателя. «Зеркало» как бы повторяет действительность, но уже в ином, несуществующем ее измерении — измерении гриновского мира, и символизирует «дверь» в этот мир. Подлинная Анготея «ушла» в зеркало, которое по природе своей не способно возвращать отражение, ибо «поглощает» оригинал. Естественно, что в подобной системе изображения «двойничество» не может быть ничем иным, кроме мистификации.

--

Трудно представить, сколько поворотов сулил бы сюжет рассказа, если бы автор стремился к увлекательности. Но Грин исчерпывает интригу молниеносно, уже в завязке: мы с самого начала знаем о готовящемся обмане, с самого начала уверены, что талантливая актриса Элда хорошо сыграет свою роль, и с первых же строк не сомневаемся в моральных качествах героини («я думаю, что мы это обстряпаем», «доброму вору все в пору»,— говорит она по пути к умирающему Фергюсону). Духовная хищность Элды настолько обнажена, что пропадает вхолостую весь эффект финала: конечно же, Элда должна проверить сумму гонорара прямо в доме Фергюсона, и другу больного Ганкану нет никакой необходимости делать эту сумму неполной, чтобы вызвать замечание актрисы и тем самым окончательно «отделить Элду от Анготеи» — ведь автор и не пытался замаскировать их вопиющего несходства.

Однако, несмотря на полную разъясненность и нарочитую упрощенность всех сюжетных линий, рассказ захватывающе интересен. Интересен, во-первых, характерным для Грина столкновением двух противоположных типов людей, во-вторых, той общей нравственной оценкой, в свете которой от души презирающая и обирающая «сентиментальных идиотов» Элда сама оказывается «обобранной», отдавшей за 128 жалкие кредитки чистое золото искусства, в-третьих, богатой инструментовкой любимой теми Грина — темы искусства в целом. Искусство оказывается столь великой силой, что не только убеждает романтика Фергюсона в реальности его Мечты, но и позволяет Элде «совпасть» со своим нравственным антиподом на то время, пока роль владеет ею: «В этой дурной, черствой душе уже шла где-то по каменистой тропе легкая и милая Анготея».

Говоря о «заклании» сюжета, мы имеем в виду, разумеется, лишь пренебрежение событийными, авантюрными его возможностями, ибо в широком смысле слова вся та богатая диалектика внутреннего, психологического конфликта, которую Грин разворачивает в коротком рассказе, и является его сюжетом. «...Дело в том, что на некоторые рассказы приходится «тратить» сюжет, могущий быть разработанным как повесть или роман»,— объяснял писатель в одном из писем в редакцию журнала. Такое самопожертвование для художника авантюрного жанра немыслимо. То, что Ц. Вольпе называл у Грина «кинофикацией», не следует истолковывать как погоню за занимательным зрительным рядом. Это перевод вовне движении духовной жизни героя, превращение внутренних процессов во внешние события.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)