Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Романтический мир Александра Грина
Обретение героя - назад - вперёд - к содержанию

В стихотворении «Мотыка» (1909) Грин с отчаянием говорил о крахе своих книжно-романтических иллюзий:

Я в книгах читал о прекрасной стране,
Где вечно шумит океан
И дремлют деревья в лазурном огне,
В гирляндах зеленых лиан...
Я в книгах читал о прекрасных очах
Красавиц и рыцарей их,

О нежных свиданьях и острых мечах,
О блеске одежд дорогих;
Но грязных морщин вековая печать
Растет и грубеет в пыли...
Я буду железной мотыкой стучать
В железное сердце земли... (
«Новый журнал для всех», 1909, К« 10, столбцы 15—16)

Произведения Грина, посвященные бунтующим одиночкам типа Тарта, и были попыткой перевести действие в прекрасную страну книжных грез. Подобные попытки Грин предпринимал неоднократно, но почти нигде не позволял себе успешно осуществить их. Вымышленная страна все более широко наделялась противоречивыми чертами реальности, в которой «рыцарей» далеко не всегда ожидали «блеск одежд» и «нежные свиданья». Процесс этого постепенного художественного преобразования мира мы подробно рассмотрим в следующих главах. Здесь же важно подчеркнуть развитие взглядов писателя на взаимоотношения своих персонажей с обществом.

«Островом Рено» Грин убедительно доказал сам себе и своим читателям, что героям его произведений придется жить среди людей, одинаковых и там, где «вечно шумит океан», и там, где «пульсируют титанические города». Индивидуализм позиции Грина этим не отменялся, а углублялся: романтическое отрицание действительности было по-прежнему непримиримым, а понимание неосуществимости робинзонад только добавляло в него мрачных красок. В таком настроении стало возможным появление двух самых пессимистических рассказов Грина — «Окна в лесу» и «Рая» (1909). Образ охотника, заблудившегося в лесу, преследуемого грозой и страхом, мечтающего набрести на какое-нибудь жилье и кинувшегося прочь от дома лесника опять в непогоду и мрак потому, что человек в этом доме оказался страшнее и низменнее любого зверя, вырастал в зловещий символ людской неприкаянности, бесприютности, одиночества. Богатый банкир в рассказе «Рай», не имея наследников, завещал свое огромное состояние калеке без рук и ног, движимый не состраданием, а ненавистью,— он считал, что калека должен стремиться отомстить людям за их здоровье, и давал средства на эту месть. «Рай» представлял как бы романтическую трансформацию мотивов предромантических рассказов писателя. Здесь все было многократно усилено — самоубийство сделано массовым и исступленным, а причины его усмотрены в общей ненависти к жизни, лишенной каких-либо социальных мотивировок: банкир расставался с жизнью из-за пресыщенности, бухгалтер — из-за нищеты, капитан — из-за беспробудной скуки.

Безнадежность упомянутых произведений Грина определялась, конечно, не просто сугубым индивидуализмом его романтической позиции, но и влиянием общих настроений периода реакции. Следует, однако, иметь в виду коренное отличие рассказов Грина от продукции, порожденной литературным распадом. Даже в самых угрюмых творениях гриновской фантазии сохранена вера в добрые начала человеческой души. Показательно в этом плане сравнение «Окна в лесу» с андреевской «Бездной», предвещающей и «Тьму», и «Иуду Искариота». Мы не говорим уже о сходстве ситуаций — и здесь, и там заблудившиеся в лесу люди с облегчением выбирались «на огонек»; и здесь, и там самое страшное начиналось после кажущегося спасения — долгожданной встречи с другими людьми. Гораздо существеннее сопоставление художественных выводов, к которым приходят Андреев и Грин.

Герой Грина, столкнувшись с человеческой низостью, давал ей бой. Увидев, как лесник, здоровенный детина, ловил бегающего по столу подстреленного болотного кулика, «сдавливал пальцами окровавленную головку и, методически, аккуратно целясь, протыкал птице череп толстой иглой», охотник, «охваченный внезапным жарким туманом», вскидывал ружье, и оба ствола, «грянув перекатистым эхом, разбивали стекла». Он совершал этот акт возмездия, предпочитая новые испытания трусливому примирению с человеческой низостью. «Охотник быстро уходил прочь, шатаясь, как пьяный... Бесстрастный глухой лес поглощал одинокого человека, а он все шел, дальше и дальше, навстречу голодной, бессонной, полной зверями тьме» (А. С. Грин. Собр. соч. в пятнадцати томах, т. 8. Л., «Мысль», 1929, стр. 142).

--

Герой Андреева не только не сопротивлялся подлости, но, захваченный ее стихией, обнаруживал «бездну» подлости и в самом себе. Л. Андреев, говоря словами Горького, сказанными по поводу «Тьмы», «заставлял скотское, темное торжествовать победу над человеческим» (М. Горький. Собр. соч., т. 29, стр. 192), Грин же, в избытке обнаруживая в людях «скотское, темное», тут же противопоставлял ему «победу человека над скотом».

Не захлестнула писателя в период реакции и мутная волна мистики. Буржуазная публика зачитывалась в то время «оккультными» романами В. Крыжановской (Рочестер); на экранах демонстрировался первый русский «оккультный» фильм «Великий Магараз»; Ф. Сологуб сладострастно живописал, как закройщица Александра Ивановна ночами, раздевшись догола, превращалась в большую белую собаку и выла на луну (Федор Сологуб. Белая собака.— Собр. соч., т. 7. СПб., «Шиповник», 1910); В. Розанов стыдливо признавался, что в душе его «совершалось как бы качание цивилизаций», в результате которого он «пережил полную уверенность», что страдальческая душа его матери вселилась в маленькую легкую птичку на побережье Аренсбурга (В. Розанов. Смерть... и что за нею.— Альманах «Смерть». СПб., 52 1910, стр. 247)...

Многие бульварные издания, где печатался Грин, были переполнены предсказаниями хиромантов, историями про мертвецов и перевоплощение душ. Но писатель оставался самим собой даже в каком-нибудь «Синем журнале», рядом с рассказом Е. Нагродской о ребенке баронессы, питающемся кровью горничных, и пророческим бормотанием «профессора Ю. А. Шавель». В «Происшествиях в квартире г-жи Сериз» (1914) он пародировал стиль «оккультных» произведений. Улыбка при воспоминании о литературной мистике прошедших лет нет-нет да и мелькает в поздних вещах Грина. Тави из «Блистающего мира», например, задорно говорит скупщику старья: «... «одного вы не купите... Вы не купите дня рождения, как я купила его... Трафагатор, Эклиадор и Макридатор!» С тем, выпалив эти слова в подражание оккультному роману, который прочла недавно, смеясь, выпорхнула и исчезла девушка на блеске раннего солнца...» (3, 181 —182). А героиня «Джесси и Моргианы» перелистывает роман, «тронутый плесенью демонизма», и, левая, говорит о нем: «Чепуха. Вот чепуха!» (А. С. Грин. Джесси и Моргиана. Л., 1966, стр. 396).

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)