Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Романтический мир Александра Грина
Обретение героя - назад - вперёд - к содержанию

Первой заявкой Грина на подлинный романтизм стала новелла «Она», датируемая 1908 годом. Разлад героя с окружающей действительностью окрасился здесь в, качественно новые тона. Написанная ритмической прозой, напоминающей ранние романтические произведения Горького, новелла эта рисовала полное духовное отторжение человека от общества: «Миллионы людей шли мимо и миллионы эти были не нужны ему. Он был чужой для них, они были для него — звук, число, название, пустое место... Сотни людей... радуются или грустят», но всем им одинаково безразличны страдания героя, и «нет ответа молитве его» (1, 158—159).

Безумные и тщетные надежды на встречу с любимой женщиной в напряженном, пафосном тоне повествования приобретали характер чуть ли не символического ожидания «Вечной Девы», хотя и называлась мимоходом некая «Вера N. Из России» (1, 163). Противоречия между героем и обществом абсолютизировались, больше того — в их неразрешимости герой как будто бы находил источник вдохновения и горькой услады. Проблема поисков реального (пусть даже и ошибочного) выхода из этих противоречий снималась. Центр тяжести переносился лишь на порожденное ими духовное состояние героя. Действительность по контрасту с высоким настроем одинокой души казалась особенно мрачной, механистической, невыносимой: в «темных, извилистых закоулках города» «пьяное мерцание красных фонарей с разбитыми стеклами освещало грязные булыжники и тонуло в блестящих, вонючих лужах»; за столиками ночных притонов хриплый хохот заглушал ругательства и женский плач; в свете наступающего дня лица людей казались «призраками, обрывками сна, уродливыми и жалкими» (1, 162). Все выглядело ненастоящим, словно в сеансе немого кинематографа, где «серая улица с серыми домами и серым небом вставала перед глазами зрителя» и «беззвучная, теневая, серая жизнь скользила по ней» (1, 167). Герой новеллы не кончал самоубийством. Он красиво умирал от разрыва сердца, мимолетно увидев предмет своей мечты на экране дешевого «иллюзиона» и приняв обман за реальность. Единственными словами, которыми люди почтили его память, были слова «маленького горбоносого субъекта с грязным галстуком»: «...он не взял сдачи — вы подумайте — с пяти франков!» (1, 169).

В следующем году появился «Воздушный корабль», непосредственно предшествующий «Острову Рено» и как бы подвергающий идеи этого программного произведения предварительному обсуждению. «Шесть разных людей, утомленных жизнью, опротивевших самим себе ... непредприимчивых и ленивых» (1, 272), пытались в нем заглушить сознание собственной неполноценности громкими и пустыми песнопениями в свою честь: «Мы, северяне, люди крыльев... крылатого мозга и крылатых сердец. Мы — прообраз грядущего. Мы бесконечно сильны, сильны сверхъестественной чуткостью наших организаций...» и т. д. (1, 275). Новый идеал, исповедуемый автором, очерчивался по мере того, как рассеивалась дымовая завеса слов, окружавшая персонажей рассказа. Его появление предварялось резко вторгающейся в повествование экзотической нотой: «В данный момент где-нибудь на другой половине земного шара... тропическое солнце стоит в зените и льет кипящую... смолу... То, что здесь — стремление... там, под волшебным кругом экватора, и есть сама жизнь, действительность...» (1, 274—275). После чтения лермонтовского «Воздушного корабля» романтическая концепция сильной личности приобретала конкретные черты, и незримая тень великого человека, человека действия, возвышающегося над «плоской равниной жизни», безжалостно подчеркивала в каждом из спорящих лишь «маленькую тварь, сожженную бесплодной мечтой о силе и красоте» (1, 277).

Бесплодной мечтой о силе и красоте был, в сущности, сожжен и неудачник из новеллы «Она», посвятивший жизнь погоне за химерой. Придя от поэтизации подобного образа к мысли о «маленькой твари», Грин, естественно, не мог больше оставаться в плену пассивного романтического томления. Герой-мистик устраивал его не больше, чем герой-обыватель. Действительность не подсказывала выхода из этого тупика. Выход был найден благодаря прямому вмешательству художника в изображаемые события. В «Острове Рено» Грин «организовал» матросу Тарту бегство в ту самую «половину земного шара», где жизнь бурлила стихийной энергией, а узы, налагаемые на людей обществом, теряли спой смысл и силу.

--

Это была в значительной мере руссоистская мечта о возможности возврата человека в естественное состояние. При всей ее утопической привлекательности нельзя не увидеть в «Острове Рено» настроений в высшей степени индивидуалистических. Тарта тянет не к естественным же, свободным и гармонично развитым людям, веру в существование которых он давно утратил, ибо всегда видел вокруг только жестоких и тупых «земляков», а к одиночеству. «Люди перестали существовать для Тарта» (1, 264). Его отпор «худенькому, голубоглазому крестьянину» отдает доморощенным ницшеанством: «Какое мне дело до твоей родины... Как? Я должен убивать лучшие годы потому, что есть несколько миллионов подобных тебе? Каждый за себя, братец!» (1, 271).

Однако с уходом из общества у героя «Острова Рено» все обстоит далеко не так просто, как кажется. Во-первых, общество отнюдь не склонно предоставить ему самостоятельность. Экипаж корабля устраивает облаву на дезертира и, убедившись в бесполезности уговоров, просто уничтожает его. Но еще более важно, хотя и акцентировано в рассказе не столь отчетливо, то, что сам Тарт в глубине души боится предстоящего одиночества. Его действия скорее — «отчаянный экстаз игрока», захваченного красотой природы и настроением минуты, чем до конца продуманное решение. Недаром отплытие корабля, казалось бы, сулящее Тарту желанную свободу, вызывает у него раздражение: «Он чувствовал себя лично обиженным... Тарт медленно шел вдоль берега, опустив голову... Куда он поедет, зачем и ради чего?.. Свобода, страшная в своей безграничности, дышала ему в лицо теплым муссоном и жаркой влагой истомленных зноем растений» (1, 267—268).

Так в рассказе исподволь возникает идея, как будто бы противоречащая всему внешнему рисунку событий, в описании которых симпатии автора безраздельно принадлежат Тарту. Беглец, подобно пушкинскому Алеко, был порождением общества, из которого бежал, и с преследующими его «гончими» говорил на языке волка. Расправа с ним становится неизбежным воздаянием тому, кто и своей ненависти к уродствам цивилизации захотел быть свободным от норм человеческих взаимоотношений вообще и переступил границы какой бы то ни было человечности. Необитаемый остров лежал слишком далеко от путей, которыми шло человечество. Робинзонады исчерпали себя на заре буржуазной эры. Какие-нибудь полгода спустя после истории гибели Тарта попытался уйти в искусственную изоляцию Горн, герой «Колонии Ланфиер». Как и его предшественник, он потерпел полную неудачу. В новом рассказе остров превратился в заселенный полуостров, что было вызвано отнюдь не географическими соображениями: просто писатель отказался от утопии необитаемости раз и навсегда.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)