Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Романтический мир Александра Грина
В поисках пути - назад - вперёд - к содержанию

Объединенные общим негативным настроением, реалистические рассказы Грина не были проникнуты глубоким и последовательным пониманием существенных, коренных черт действительности, собственным представлением о месте и возможностях человека в ней. Писатель рисовал схематичную и в значительной степени натуралистическую картину мира, элементы которой не были приведены во взаимодействие и выверены единым масштабом изображения. В дальнейшем мы увидим значительный схематизм и в зрелых произведениях Грина, произведениях романтических. Но там схема становится основой широкой «перепланировки» мира, тогда как в реалистических рассказах она лишь упрощает существующее, не переделывая его.

Тяжкая атмосфера пошлости обывательского существования в чем-то роднила гриновские рассказы с чеховскими. Но присутствовала в ранних персонажах Грина особенность, не свойственная чеховскому «пошлому человеку»,— они судорожно, хотя и безрезультатно, искали выхода, искали вслепую, спиваясь, кончая самоубийством, возвращаясь на «круги своя», обманывая себя и других имитацией любви, попытками опрощения, игрой в политическую борьбу. «Неба в алмазах» им провидеть не дано — они для этого слишком утилитарны, но лучшим из них было дано в итоге открыть в себе обывателя и почувствовать к себе величайшее отвращение.

Пессимизм ранних произведений Грина не сказался на дальнейшем его творчестве, но важнейшие последствия для формирования романтического метода писателя имело присутствовавшее здесь острое ощущение пропасти между действительным и желаемым, глубокая неудовлетворенность существующим. Третий год томящийся в тюрьме Брон («Апельсины») воображает себя орлом на свободе; при этом у него «бледное, замученное лицо», «тонкая, жилистая шея». Он переписывается с незнакомкой с воли, которую представляет «высокого роста, тоненькой брюнеткой, в широкой шляпе с синей вуалью» (1, 89), а она оказывается «толстенькой, скромно одетой некрасивой девушкой с розовыми щеками и светлыми растерянными глазками» (1, 91). Происходит нечто равносильное превращению мистической девы блоковского «Балаганчика» в заурядную «картонную невесту». Обыденная реальность представляется Брону сквозь тюремное окошко удивительной и недостижимой — возникает «страшный контраст... синей реки, окрыляющего пространства и тесно примкнувшей к нему маленькой одинокой камеры с бледным, сгорбившимся человеком внутри...». Однако адресатка Брона пишет, что и она чувствует себя, «как в тюрьме, в мире, полком грязного, тупого самодовольства» (1, 89). Желаемое, становясь действительным, вызывает все то же чувство непримиримого разлада.

Персонажи ранних произведений Грина разрушительно двойственны: им равно неприятны и окружающая действительность, и собственные попытки вырваться из нее. Они с брезгливостью смотрят на мир, а писатель с некоторой брезгливостью смотрит на них — и эта позиция характерна не только для «рассказов о революционерах». В лермонтовском Вадиме и его человеконенавистничестве есть мрачное величие отверженности, в гриновском горбуне — лишь жалкая истеричность уродства, не получившего ожидаемого духовного подаяния: «Я вывернул перед вами свой горб - плюньте в него!» (А. С. Грин. Горбун.— «Огонек», 1908, № 32, стр. 7).

«Революционеров», втайне мечтавших о тихих вечерах и белом домике, в итоге постигает полное крушение. Конечное звено в цепи этих образов — Иван Баранов, русский политический эмигрант из «Дьявола Оранжевых вод», живой труп, ожидающий смерти как милости. Самое страшное в Баранове то, что он здоров, полон физических сил, не стар. Однако в нем уже завершился внутренний распад, начавшийся когда-то с неверия в общественное дело. Это «заезженный, разбитый интеллигент... человек без будущего, без денег, без привязанности...» (2, 430). Столь же мрачна судьба рядовых гриновских обывателей, не занимавшихся политикой. Фельдшер Петров пил, получал сорок рублей жалованья, играл в стуколку, а не в революцию. Но где-то гнездилась в нем надежда на романтическое приключение, на «взрыв скучной действительности» (А. С. Грин. Приключение.— «Огонек», 1908, № 41, стр. 6). «Взорвать» ее, однако, ему удалось только... повесившись, причем повесившись после красивых и радостных слов, которыми он отговорил от самоубийства молодую женщину.

--

Не каждый герой раннего Грина мог пустить себе пулю в лоб. Используя образ одного из рассказов, можно сказать, что расплачивается у Грина за всех четвертый, особенно остро чувствующий, как «скучно, холодно» жить («Четвертый за всех»—2,218),— трое продолжают влачить пошлое, никому не нужное существование. Но чем глубже проникает в творчество писателя романтический взгляд на мир, тем чаще приводит он своих обывателей по разряду «четвертых». Своего рода итоговый образ, вобравший черты всех «четырех», создан в повести «Приключения Гинча» (1912).

Похождения русского дворянина Федора Лебедева, бывшего студента сельскохозяйственного училища и регистратора казенной палаты, нарисованы в форме записок от первого лица. Грин как будто бы уходит от авторской оценки и стремится максимально объективизировать повествование. Тем не менее повесть звучит беспощадным обличением. Баранов увлекался политикой и пострадал за нее. Лебедев никогда и ничем не увлекался. Перед читателем человек без страстей и симпатий, постоянно симулирующий то и другое,— своего рода маленький Самгин, хорошо замаскировавший собственную безликость и в избытке наделенный комплексом неполноценности. «Мои мысли о будущем человечества представляли странную мешанину из летающих кораблей, космополитизма и всеобщего разоружения»,— кокетливо признается Лебедев. А когда ему предлагают вступить в партию террористов, отказывается: «Не верю в людей. Из этого ничего не выйдет». Случайно замешанный в историю с бомбами, он вынужден скрываться в Петербурге под именем Александра Петровича Гинча, и фальшивый паспорт как бы официально документирует всепронизывающую фальшивость его существования.

Не имея за душой ни гроша, Гинч жаждет стать хозяином жизни, и в погоне за ее радостями движется к законченному аморализму. Он хочет «жить красиво, полно и славно», а сводится это, по его представлению, в области материальной — к мраморному особняку, в области интимной — к обладанию многими женщинами («жена — для преданности», затем «женщина-хамелеон, бешеная и прелестная», и «одна-две в год встречи, поэтических, птичьих»), в области профессиональной — к литературной известности, мечты о которой пропитаны «змеиной завистью» к журналистам и поэтам. Однако Гинч не способен осуществить ни одно из своих весьма приземленных вожделений. Карточная удача приносит ему богатство, вскоре промотанное по грязным притонам. Любовь сводится к гнусной похоти.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)