Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
Под Алыми парусами - назад - вперёд - к содержанию

Современники Грина, прозаики и поэты, мечтали дать изображение нового человека, способного к таким проявлениям таких чувств, о которых герой вчерашней литературы мог только мечтать,—«пограндиознее онегинской любви». Романтически окрыленный герой характерен для литературы 20-х годов — в прозе или в поэзии, в реалистическом творчестве или романтическом. Но по большей части это герой, проявляющий себя в битвах гражданской войны или в трудовых подвигах величайшим напряжением сил. А в быту? Там те же герои подчас оказываются беспомощными, ибо не обладают ни развитым нравственным чувством, ни чувством прекрасного, ни душевным тактом, ни моральным сознанием. И всплывал ветхий человек, старые традиции и обычаи. Жить по ним не хотелось, и тогда все отменялось. Особенно в сложном положении оказалось молодое поколение 20-х годов — ему нужны были определенные нравственные критерии.

Открываем журнал «Красная новь» за 1923 год. Рецензент хвалит «Неделю» Либединского за то, что фабула ее «очень далека от надоевших, опостылевших любовных завязок и развязок в романах и повестях «доброго старого времени». Любовь, впрочем, и здесь есть, но в повести, выражаясь языком Базарова, дело десятое» (№ 1, с. 302).

«Достоевского в музей, а Россию из музея, из банки со спиртом, в живую жизнь. Вот где смысл и значение организованного упрощения культуры, которое осуществляет революция» (М. Левидов. Организованное упрощение культуры.— «Красная новь», 1923, № 1, с. 318). Самый солидный журнал первой половины 20-х годов ясности в вопрос о моральном поведении не вносил.

Но вот перед нами журнал «Молодая гвардия» за 1923 год, специально обращенный к молодежи. В первом же номере статья Г. Лелевича «Источники революционной романтики» — о том, что молодое поколение подвергается «большой опасности размагничивания в серые дни нэпа» (с. 250), а посему: «Находить революционную романтику в повседневной серой борьбе, — вот чему должна научиться наша молодежь. Видеть поэзию не только в баррикадных схватках и партизанских налетах, но и в обычной повседневной работе крота революции,— наша задача» (с. 254). Правда, правильные призывы ничуть не мешали Лелевичу с ходу перечеркивать творчество Грина именно в тот момент, когда он почти полностью подчинил свое творчество активному воспитанию чувств.

В очерке Ф. Ярославова «Два мира» рабфаковец Комаров размышляет... о Степане Разине: «Подумайте, как это красиво, что он, ради идеи борьбы, ради товарищей, отрекается от живых плотских радостей — бросает княжну-красавицу. Как это народом подмечено верно и тонко — раз борьба, раз идея — к черту плотские радости, пока нет полной победы. Очень это хорошо!

Он засмеялся, добавил тихонько:

— И мне понятно и близко» («Молодая гвардия», 1923, № 3, с. 56). Резонно спросить: а когда придет полная победа, что подскажет пример С. Разина?

На подобные вопросы стремится ответить «письмо к трудящейся молодежи» А. Коллонтай под красноречивым названием «Дорогу крылатому эросу!». Вместе с победой коммунистического принципа в области политической и экономической неизбежно должна свершиться революция и в мировоззрении, в чувствах, в строе души трудового человечества — исходное положение письма. В годы гражданской войны для любовных радостей и пыток «не было» ни времени, ни избытка душевных сил». Задача пролетарской идеологии не изгнать Эрос из социального общения, а лишь перевооружить его колчан на стрелы новой формации, воспитывать чувство любви между полами в духе величайшей новой психической силы — товарищеской солидарности («Молодая гвардия», 1923, № 3, с. 124).

Очевидно, что решающая роль в воспитании чувств должна принадлежать литературе, но ни в 1923 году, ни в 1926 году (в 1923 году вышла повесть Вал. Герасимовой «Ненастоящее», а в 1926-м рассказ П. Романова «Без черемухи» и повесть С. Малашкина «Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь») не появилось сколько-нибудь значительного произведения на морально-этические темы, кроме названных, больше фиксировавших негативные стороны молодежного быта, чем стремившихся к воспитанию чувств. В канун своего «счастливого» года Грин напечатал маленький рассказ «Новогодний праздник отца и маленькой дочери» («Красная газета», 1922, 30 дек.) — по существу первый (по времени появления) рассказ нового Грина.

--

Об ученом Эгмонде Дрэпе, посвятившем пятнадцать лет стоическому труду над рукописью, Грин оставляет в неведении читателя и, как мы убеждаемся, с умыслом, что это за научное исследование и что за человек сам Дрэп — графоман или гений. Сначала обронено ироническое замечание о «пылающем внутреннем мире», внешнее проявление которого предстает в образе трубочного пепла и беспорядка (4, 298), затем сказано, что он «писал свои внезапные озарения» (4, 299).

В соседстве с хламом, написанная на обрывках, даже на манжетах, рукопись, наконец, находит прибежище в сорной корзине под столом. Может быть, она сама, объективно, хлам? Возможно, только не для Дрэпа. «Для него была подобна она радуге, скрытой пока туманом напряженного творчества, или же видел он ее в образе золотой цепи, связывающей берега бездны; еще представлял он ее громом и вихрем, сеющим истину. Он и она были одно» (4, 300).

И вот этой рукописью (жизнью!) четырнадцатилетняя дочь Тави, приехав к отцу, растапливает камин. «Он стал разом седеть, и ему показалось, что наступил внезапный мрак. Не сознавая, что делает, он протянул руку к электрической лампе и повернул выключатель. Это спасло девочку от некоего момента в выражении лица Дрэпа,— выражения, которого она уже не могла бы забыть. Мрак хватил его по лицу и вырвал сердце» (4, 302). Кто знает — может быть, прежний Грин здесь и поставил бы точку. Сейчас он продолжил рассказ. «Дрэп еще пыхтел, разбиваясь и корчась в муках неслышного стона, но сила потрясения перевела в его душу с яркостью дня все краткое удовольствие ребенка видеть его в чистоте и тепле, и он нашел силу заговорить.

— Да,—сказал он, отнимая от лица руки,—я больше не пролью слез. Это смешно, что есть движения сердца, за которые стоит, может быть, заплатить целой жизнью. Я только теперь понял это. Работая,— а мне понадобится еще лет пять,—я буду вспоминать твое сердце и заботливые твои ручки. Довольно об этом. — Ну, вот мы и дома!» (4, 303).

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)