Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
Под Алыми парусами - назад - вперёд - к содержанию

«Крысолов» — о самом «молчаливом» времени Грина, когда он не печатался и, ютясь в комнатушке Дома искусств, трудно писал «Алые паруса». «Писал Грин мученически, с утра до сумерек, весь окутанный клубами дешевого папиросного дыма. Замерзали пальцы, но хозяин не обращал на холод никакого внимания. Перо его пробегало две-три строки и останавливалось в мучительной паузе. Он вставал и подходил к окну. Там стыла в мутной изморози противоположная стена дома, перепархивали редкие сухие снежинки. Грин долго следил за их полетом. Его узкое, как бы сдавленное с боков лицо, все перерезанное глубокими морщинами, казалось посеревшим, окаменелым. Небольшие, близко поставленные глаза смотрели не видя. Глубоко засунув длинные сухие руки в карманы потрепанного пиджачка, он слегка покачивался на носках, потом вновь садился за стол, чуть согнув костлявую спину. Было в нем в эти минуты что-то, напоминающее облик незабвенного Рыцаря печального образа. Он также самозабвенно и сосредоточенно погружался в свою мечту и не замечал окружающей убогой обстановки. Трудно представить, что в такой неуютной, холодной комнатушке создавалась одна из пленительнейших сказок русской литературы «Алые паруса»! Когда Грин читал ее отрывками, по еще не просохшей рукописи, весь облик этого серого по внешности человека с обыденным усталым лицом дышал каким-то властным, непобедимым очарованием» (Рождественский Всеволод. Страницы жизни. М.—Л., 1962, с. 201-202).

Для него это было ответственейшее время, когда решалась его судьба — быть или не быть советским писателем. Грин не выжидал лучших времен, подобно некоторым другим представителям старой интеллигенции, он вступил в борьбу с самим собой—полубогемным, второсортным писателем, ремесленником из журнала «XX век», которому все равно, о чем писать, невзыскательным рифмотворцем, желчным юмористом и просто слабым человеком, который хочет сытости и винного фимиама... «Я прожил такую многотрудную жизнь и видел в ней столько зла, что мне тяжело и обидно быть добрым»,— сказал он однажды (В. Смиренский. Встречи с писателями.—«Дон», 1957, № 12). Нужно было преодолеть и это. Должен победить человек нравственного долга, сильный своей приверженностью к действенной мечте, доброжелательный сердцевед, страстный гуманист. Грин против Грина.

Забегая вперед, отметим, что у советского Грина нет невзыскательного, развлекающего чтива, поставщиком которого он бывал в старые времена. Развлекательный рассказ «Фантазеры» («Литературное приложение к „Ленинградской правде"», № 13, 11 августа 1928 года) может показаться странным у нового Грина, если не знать, что напечатан он впервые в «Петроградском листке» от б октября 1916 года. Кстати, перепечаток у Грина тоже очень мало. Психологические рассказы вроде «Убийства в Кунст-Фише», написанного в духе «Венеры Ильской» П. Мериме, с двойной развязкой и изрядной долей мистификаторства,—чрезвычайно редки у него в советское время.

Вот о том, как происходила эта борьба в душе человека, тысячами нитей связанного со старым миром, подверженного его соблазнам, и повествует сильнейший рассказ Грина «Крысолов». Его действие начинается 22 марта 1920 года в Петрограде. Эта дата только подчеркивает то обстоятельство, что рассказ в высшей степени автобиографичен. Напомним, что, по воспоминаниям Н. Н. Грин, «все знаменательные дни своей жизни А. С. приурочивал к цифре «23», которую считал для себя счастливой». 22-го числа, когда начинало темнеть,— значит, накануне «счастливой» даты. Путь через ночь к счастью.

Точно обозначен голодный и холодный быт 1920 года. «Голый стол, голая кровать, табурет, чашка без блюдца, сковородка и чайник, в котором я варил свой картофель...» Голое настоящее, неясное будущее, сумбурное прошлое — временные связи стянуты в одну ночь, когда решается все. Герой «давно уже не заботился о себе, махнув рукой как прошлому, так и будущему» (4, 360). Он страшно одинок, говорит медленно и с трудом — эта «манера» происходила от печального ощущения, редко даже сознаваемого нами, что внутренний мир наш интересен немногим» (4, 363) и похож на самого Грина.

Герой идет по пустующим палатам Центрального Панка, где двести шестьдесят комнат стоят, как вода и пруде, тихи и пусты, словно по лабиринту; нескончаемо распахиваются двери, «ведущие в тусклый свет далей с еще более темными входами» (4, 365). «Память о том, что, проходя, я оставлял позади, свертывалась, как молоко, едка новые входы вставали перед глазами, и я, в основе, только помнил и знал, что иду сквозь строй стен по мусору и бумаге» (4, 366). Герою кажется, что он бредет в прошлых столетиях, обернувшихся нынешним днем.

--

Поистине символичен этот ночной путь, которому не видно конца. Горой понимает, однако, что он идет по остаткам поверженного прошлого. «На всем лежала печать тлена и тишины. Веяние неслыханной дерзости тянулось из дверей к двери — стихийного, неодолимого сокрушения, повернувшегося так же легко, как плющится под ногой яичная скорлупа» (4, 367). И тем не менее прошлое живо герой шагает «по нервному веществу банка, топча черное зерно цифр с чувством нарушения оркестровых пот, слышимых от Аляски до Ниагары» (4, 366).

Бесплодно горит случайный огонь, не озаряя привычных предметов, рассматривая которые «в фантастическом отсвете красных и золотых огней, сходим мы к внутреннему теплу и свету души. Он был неуютен, как костер вора» (4, 369). И тут начинаются искушения. И первое из них — еда. Надо принять во внимание голодный 1920 год (весна), и неплохое знакомство Грина с меню ресторана «Вена», и негодующие стихи «Дайте!» из 36-го октябрьского номера «Нового сатирикона» («Дайте хлеба человеку, человек без хлеба волк»), чтобы понять, почему именно это «ухищрение» оказалось на первом месте.

Вспомним, как иронизировал В. И. Ленин над книжкой Аркадия Аверченко «Дюжина ножей в спину революции» (Париж, 1921): «До настоящего пафоса, однако, автор поднимается лишь тогда, когда говорит о еде. Как ели богатые люди в старой России, как закусывали в Петрограде, нет, не в Петрограде, а в Петербурге — за 14 с полтиной и за 50 р. и т. д. Автор описывает это прямо со сладострастием: вот это он знает, вот это он перечувствовал, вот тут уже он ошибки не допустит. Знание дела и искренность — из ряда вон выходящие» (Ленин В. И. О литературе и искусстве, М., Гос. изд. худ. лит., 19Г>7, с. 402-403). Одна позиция у Аверченко, другая — у Маяковского: «Мы — голодные, мы — нищие, с Лениным в башке и с наганом в руке».

Тем значительнее этот соблазн еды для героя Грина. «Пусть не говорят мне, что чувства, связанные с едой, низменны, что аппетит равняет амфибию с человеком. В минуты, подобные пережитым мною, все существо наше окрылено, и радость не менее светла, чем при виде солнечного восхода с высоты гор. Душа движется в звуках марша» (4, 371). Внутри шкафа он обнаруживает коллекции сыров и колбас, окорока и фаршированные индейки, шрапнель консервов и гору яиц, сахарные головы, корзины печенья, торты, бутылки вина, ярлыки которых «называли все вкусы, все марки, все славы и ухищрения виноделов» (4, 371).

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)