Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
Чудо "Алых парусов" - назад - вперёд - к содержанию

Владельцы замка, «невольники своего положения, богатства и законов того общества, по отношению к которому могли говорить «мы», играют ту же роль по отношению к Артуру, что и капернцы по отношению к Ассоль: и там и тут слабый свет их живого, духовного существования грозит погаснуть. Фраза «тусклый свет обреченно боролся с надвигающейся тьмой ночи» (3, 25) звучит тревожно. Однако в символике цвета второй главы есть и нечто иное, новое. «Вот рай! Он у меня, видишь? — Грэй тихо засмеялся, раскрыв свою маленькую руку. Нежная, но твердых очертаний ладонь озарилась солнцем, и мальчик сжал пальцы в кулак. — Вот он, здесь!.. То тут, то опять нет...» (3, 21). Здесь наглядно раскрывается ходовое выражение «человек — кузнец своего счастья» или что-то в этом роде и вместе с тем ретроспективно освещается первое в «Алых парусах», теперь мы понимаем — символическое слово — «рай» (рай... сарая... огонь простой лампы).

Романтика активного поиска и действия, которая ведет Грэя, переносит «свет» в него самого. Дается великолепная поэтическая формула романтики: «Опасность, риск, власть природы, свет далекой страны, чудесная неизвестность, мелькающая любовь, цветущая свиданием и разлукой; увлекательное кипение встреч, лиц, событий; безмерное разнообразие жизни, между тем как высоко в небе то Южный Крест, то Медведица, и все материки — в зорких глазах, хотя твоя каюта полна непокидающей родины с ее книгами, картинами, письмами и сухими цветами, обвитыми шелковистым локоном в замшевой ладанке на твердой груди» (3, 27). А через несколько строк появляется фраза («в его думающих глазах отразился блеск, как у человека, смотрящего на огонь»), которая не оставляет сомнения насчет того, что свет романтики стал единственной формой духовного существования самого Грэя. Потому так поэтически «законна» метафора «вечерняя звезда» для обозначения «Секрета»: Грэй зажигает звезду. Хотя не следует забывать, что это вечерняя звезда, звезда, горящая во мраке. Потому столь необходимо логична немедленно начинающаяся после этого глава о молчаливой встрече Грэя и Ассоль, о выходе к людям. Она, естественно, называется «Рассвет».

В этой главе мы видим, как свет вступает в единоборство с тьмой, что выражается нарастанием экспрессии стиля. Грэя ведет «сила светлого возбуждения» (3, 32) — начинается борьба, «вечерняя звезда» должна смениться светом солнца, которого, по существу, еще не было на страницах произведения. Проступает берег «волнистым сгущением тьмы» (3, 32), там Каперна, страшное, как ад, место. «Над красным стеклом окон носились искры дымовых труб; это была Каперна. Грэй слышал перебранку и лай» (3, 32). Постоянный лейтмотив Каперны — дымящиеся трубы — здесь словно ожил: «искры дымовых труб». Каперна готовится к бою. А внешнее движение действия совершенно ослаблено: неясные думы, спящая девушка на берегу, кольцо, надетое ей на палец в безотчетном порыве, беседа в трактире Меннерса.

Как будто бы совершилось немногое, читатель живет по инерции все еще настроениями прелюдии, тем более автор нарочно замедляет действие введением фигур Летики, а потом обитателей трактира. Между тем совершается многое, очень многое, напрягается, трепещет, взрывается внутреннее действие «Алых парусов», мощно нарастает мотив света. Грэй спит. «Бледно светились звезды; мрак усилился напряжением, предшествующим рассвету» (3, 33). Грэй проснулся. «С изумлением видел он счастливый блеск утра, обрыв берега среди ярких ветвей и пылающую синюю даль (...). Везде торжествовал свет. Остывшие головни костра цеплялись за жизнь тонкой струей дыма» (3, 34).

Метафора «цеплялись за жизнь» превышает свое реальное значение (по отношению к головням), и мы понимаем: совершается, должно совершиться нечто особенное, вот-вот. Дальше — встреча с Ассоль. И вновь: «над зеленью и песком лился утренний дым труб Каперны. В этом дыме он снова увидел девушку» (3,35). В главе «Рассвет» словно в кинематографе сменяют друг друга светлые и темные кадры, в музыке это предстало бы как мотив борьбы светлых и темных начал жизни. Но вот свет и мрак («дым») столкнулись лицом к лицу. Грай входит в трактир Хина Меннерса; он «вступил в полосу дымного света» (3, 36). «На грязном полу лежал солнечный переплет окна» (3, 36) — здесь свет повержен. «Пожелтевшая в суете» (!) скатерть, «рыжие глаза» Хина... Проходит Ассоль, и «рассеялась вся косность Меннерсова рассказа» (3, 36) — «в свете ее взгляда», не забывает подчеркнуть Грин.

--

Взрыв, «душевный обвал» — дух немедленного действия овладевает Грэем. «Смеясь, он подставил руку ладонью вверх — знойному солнцу» (3, 39). Преодолен мрак, солнце на ладони и вновь ретроспективное возвращение к понятию «рай» — оно исполняется все большей эмоциональной притягательностью, его символичность все еще не раскрыта до конца. Мы ожидаем апофеоза, торжества света в человеческих отношениях, ведь прозвучало уже торжество света в природе, но...

И тут мы начинаем сомневаться в правомерности этого символа. Сомнения поселяет глава «Накануне». По времени она возвращает нас к утру Грэя в главе «Рассвет», по сути дела она дает дальнейшее развитие и углубление темы света. Сомнения возникают с того момента, как только мы видим Ассоль вблизи: «в светлой пустоте отраженной комнаты стояла тоненькая невысокая девушка, одетая в дешевый белый муслин с розовыми цветочками» (3, 41). Светлая пустота? Дешевый белый муслин? С розовыми цветочками? Что это — снижение, депоэтизация? Нет, Грин опускает нас на землю. Таков «тайный реализм» его метода, в чем мы имели возможность убедиться не раз. Грин продолжает: «Полудетское, в светлом загаре» лицо... Вместо ожидаемого торжества света всего лишь «светлый загар», то есть что-то внешнее, недостаточное, неглавное во всяком случае. Символика света исчезает, рассеивается. И тут Грин разрешает наши сомнения: «Бессознательно, путем своеобразного дохновения она делала на каждом шагу множество эфирно-тонких открытий, невыразимых, но важных, как чистота и тепло» (3, 42).

Мы видели, как человечна, преисполнена энергией добра романтика Грина. Поэтому ничего особенного нет в том, что символика света не могла его удовлетворить целиком — не в надзвездные сферы звал он, а открывал возможность создания рая на земле. Свет — это для разума, но он еще не счастье, не рай — человеку необходимо тепло. (Быть может, в таком повороте нашла своеобразное отражение и личная история писателя, которая словно сопровождала творческую историю «Алых парусов», См.: Сандлер Вл. Как приплыли к нам «Алые паруса». — «Детская литература», 1968, № 1). Здесь Александр Грин задумывается над вопросом, как превратить «свет» в «тепло», сохранив при этом цветовую символику.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)