Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
Чудо "Алых парусов" - назад - вперёд - к содержанию

Принцип развития ассоциаций один: она — мы, то есть автор и читатели. Автор, понимающий Ассоль, обращается к нашему личному опыту, к тому особенному, что обычно теряется в сутолоке дня, приглашая перенести это в центр внимания, тогда откроются неизведанные тайны, произойдет чудо вчуствования. С этим методом у Грина связана целая жизненная программа: заставить людей переосмыслить ценность жизни, жить духовной жизнью прежде всего. Категорический императив Грина властно, хотя и ненавязчиво, дорогой ассоциаций ведет и ведет за собой — не в мечту просто, не от жизни, не в прекрасное далеко и маниловщину, чем много лет пугали критики, а из мира бездуховного, насквозь рационального в мир духовный, показывая, как в сущности легко и просто делается это «чудо» и как само собой оно может разрешить многие неразрешимые вечные проблемы.

Не книга о мечте — это как раз внешнее, а книга о духовной и нравственно бескомпромиссной жизни. О том, чего не бывает, но могло быть, что в принципе возможно. Создается модель нравственно бескомпромиссной жизни. По Грину все начинается из детства. Что создало такую Ассоль? Морские истории Лонгрена подготовили почву, а сказка Эгля бросила на нее, всегда готовую для восприятия романтики, «зерно пламенного растения — чуда». Нужда, одиночество и ненависть Каперны не позволили пышно расцвести пламенному растению — ему не хватало солнца.

Живое воображение Грэя, наоборот, всюду находило пищу, романтика естественно входила в его душу, пока ее не потрясло видение моря, и это видение дало искусство. Картина, изображающая море и корабль, как и встреча Ассоль с Эглем,— самые значащие узлы феерии, истоки поэтической энергии. Окрыляющие душу мечтой сказка и картина замечательного художника — и том и другом случае искусство предопределяет особенность, то есть духовность двух жизней.

Что делает внутреннюю жизнь ребенка бескомпромиссной? Игра. Есть все психологические основания принять эту излюбленную мысль Грина. В известной книге К. Чуковского «От двух до пяти» на живых примерах и наблюдениях показано, что игра — норма поведения ребенка, что игра для него и есть настоящая действительность, лиши его этого, и он превращается в маленького старичка, становится рассудочным и утрачивает детство.

По Грину, строить все воспитание на подражании взрослым, лишать самостоятельного воображения, игры — значит обезличивать ребенка, делать его всего лишь копией своего механического воспитателя. Черный человек в очках (угрожающий символ!) поясняет Ассоль, что ее игрушки старомодны, потому что обращены к воображению, и показывает свои механические игрушки. Все это пахло краской и школой (многозначительное сочетание слов!). «По всем его словам выходило, что дети в играх только подражают теперь тому, что делают взрослые» (3, 40). Это страшно. Лонгрен и вместе с ним автор подводят итог: «Теперь дети не играют, а учатся. Они все учатся, учатся и никогда не начнут жить» (3, 40 — 41). В книге есть пример безличностного человека — Хина Меннерса, с душой и внешностью торгаша. Его сверстник Артур Грэй играл. Играл, «спасая» Христа от страданий, играл, разделяя боль Бетси, играл, когда пошел в море юнгой, играл, став капитаном, играл, оснастив «Секрет» алыми парусами.

«Детское живет в человеке до седых волос», как говорится в «Жизни Гнора». Способность к игре, не загубленная взрослыми, легла в основу мировосприятия Грэя, позволила ему создать себя «сопротивлением окружающей среде» (Горький), научила отвечать за себя и других (он действительно взял на себя роль провидения). «Понемногу он потерял все, кроме главного — своей странной летящей души; он потерял слабость, став широк костью и крепок мускулами, бледность заменил темным загаром, изысканную беспечность движений отдал за уверенную меткость работающей руки, а в его думающих глазах отразился блеск, как у человека, смотрящего на огонь. И его речь, утратив неравномерную, надменно застенчивую текучесть, стала краткой и точной, как удар чайки в струю за трепетным серебром рыб» (3, 27). Вернувшись домой после пятилетних странствий, Грэй, слушая мать, «перестал быть большим», Добавим: взрослым, то есть рассудочным человеком, он так, никогда и не станет. Мать «во всем, что он утверждал, как истину своей жизни,— видела лишь игрушки, которыми забавляется ее мальчик. Такими игрушками были материки, океаны и корабли» (3, 29).

--

Не здесь ли кроется секрет обаяния гриновских книг? Создав поэтическую Страну Детства и поселив ее в сердце своем, он пронес ее до конца. Она в основе его видения. Грин шел своим путем. Однако это только один аспект. Сохранить детскую непосредственность видения, но направить ее на изображение внутренней жизни, показать жизнь чувств — вот какую задачу ставит перед собой Грин.

Именно детское видение, воспринимая и обживая абстрактное слово, пытается его конкретизировать путем аналогий с известными уже бытовыми вещами, с помощью воображения обязательно домысливая, на что должно быть похоже то или иное слово; свидетельством тому — многочисленные книги о детстве. Результаты бывают порой неожиданно фантастическими. Слово же « необжитое» иногда получает фантастически таинственное существование в сознании ребенка — не этой ли особенностью детского воображения пользовался Грин, создавая имена и названия звучные и странные? Только бы имя не вызывало бытовых ассоциаций...

Думается, Грин воспользовался этим способом детского "обживания" слов — от абстрактного к конкретному на основе соображения и всякого рода фантастических ассоциаций, но результату «обживания» придал реалистически точный характер. Так появляется гриновская метафора. Она возникает па самых неожиданных, иногда неуловимых ассоциативных связях, мы чувствуем, как внутри ее клубится пылкая фантазия, родственная детскому домысливанию, но она как будто бы вложена в реально-вещественную оболочку. «Счастье сидело в ней пушистым котенком». «Счастье сидело» — первая ступень «очеловечивания» абстрактного слова, но в сущности еще ничего не произошло.

И вдруг — вот он — фантастический скачок — «пушистым котенком». Правомерно? Ведь метафора требует реального соотношения сравниваемых явлений. Здесь ничего подобного нет. Что же делает эту метафору живым, поэтическим организмом? Ее «держит» поэтическое восприятие читателя и, конечно, контекст. Метафора у Грина проникнута доверием к читателю.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)