Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
На повороте - назад - вперёд - к содержанию

Абстрактно-гуманистическое, «внеклассовое» мировоззрение писателя обнаруживает свою ограниченность и наивность в эти бурные времена как-то уж очень наглядно. Ощущение того, что все идет не так, как бы ему хотелось, не по законам красоты, а по каким-то другим, неведомым ему законам, порождает раздражение, а раздраженный человек не может быть объективным и справедливым. Грин не чувствует в истории реальных сил, на которые можно было бы опереться. Публицистика и его «несерьезные» рассказы говорят о том, чего Грин не принимал. Но одновременно он писал рассказы, в которых пытался осмыслить происходящее и выработать какие-то устойчивые позиции; это — мировоззренческие рассказы, попытка выйти из тупика.

Вот 26 мая 1917 года в газете «Свободная Россия», выходящей под редакцией А. Куприна и П. Пильского, печатает он рассказ «Маятник весны». Рассказ ведется от лица героя, это его записки. Но что он за человек, сказать трудно. Наблюдателен, ироничен, умен. «Пройдут века, земля покроется лесами первобытной силы и густоты; ихтиозавры забегают по рельсам, заросшим древовидным папоротником,— и все у станционной платформы будут стоять, махая платочками, две барышни, черненькая и рыженькая. Вон они стоят, упрямо и бестолково машут» (с. 3). Сам Грин? Похоже. Но вот еще: «Хочу говорить об окраске домов в Персии, а со мной говорят о свободе печати». Обыватель. И наконец: «Относительно капустной бабочки можно думать, что вред, приносимый ею капусте, — искупается прекрасным контрастом белых крыльев в голубом воздухе.

Долой самодержавие!» (с. 3).

Ирония Грина делается все более явственной, видишь брюзжание обывателя-эстета, но одновременно и раздражение самого Грина! Как часто мы встретим подобный парадокс у Грина этих лет — он бьет во врага, а стрела ранит его самого. Самая значительная «идейная» вещь Грина 1917 года—его рассказ «Восстание» («Вольность», 1917, № 3). Назревают грозовые события, ожидаются «невиданные перемены», «неслыханные мятежи» (Блок), и Грин весь в ожидании. Он был свидетелем Февральской революции, разочаровался в ней, что же теперь?

И вот взгляд в будущее: 30 декабря 1948 года. Гулкий набат. В широкополой шляпе и дырявом плаще, развевающемся, как знамя, выезжает на коне Президион —«изможденное лицо пылало неукротимым огнем.
Он был смешон, страшен и свят.

— Стройте же баррикады! — кричал он на четыре стороны света.

Попадали столбы, опрокинулись телеги и кареты, сгрудились мостовые, и начался бой, пальба на всех перекрестках. Звонарь звонил на разрыв сердца; наконец, сердце разорвалось, и горбун, вскрикнув, упал» (с. 2). Но успех восстания может обеспечить только гибель Ферфаса. Его сила — в аппетите, а главное, в знаменитых словах, которые он сказал месяц назад на многолюдном собрании. «На трибуну, еще горячую после предыдущего оратора, поднялся, сопя, хмурый толстяк с багровым и беспечным лицом.

— Я — Ферфас, — воинственно заявил он. — Я не люблю политики,— прибавил он, помолчав, и, еще помолчав, закончил: — Я пойду спать! Поднялся рев. Образовалась партия Ферфаса. Ферфас же, скрывшись, варил в этот вечер тыквенную кашу с мадерой». Итак, Президион преследовал «идеальные цели», а Ферфас в это время нес «завернутые в прокламацию спиртовку и кастрюли».

Все для других!
Все для себя!

Убить Ферфаса — нельзя. Он бессмертен. Ровно половина населения Зурбагана голосует за Президиона, ровно половина — за Ферфаса. Оба исчезают, как будто их и не было. Но через три дня появляются новый Президион и новый Ферфас.

Все для людей!
Все для себя!

«Новый Президион отправился в тайную типографию, а новый Ферфас — на рынок. Плачь, Зурбаган!». Яснее этого об отношении к революции, к любой революции! — высказаться невозможно. Такова человеческая природа,— говорит рассказ,— и ничего тут не поделаешь, так будет всегда: любая революция не может достичь окончательной победы, потому что человек несовершенен, стремление к идеальным целям у него сменяется девизом — «все для себя». Так было, так будет. Идея замкнутости исторического круговорота, повторяемости исторических этапов развития.

--

Но, по мнению Грина, Президиона сменял Ферфас, и в одном и том же человеке. Рассказ «Маятник души» («Республиканец», 1917, № 37, 38) конкретизирует символику восстания, переводя ее в реальный, жизненный план. Репьев — очевидец и современник первой мировой войны и двух революций. Еще недавно он кипел и горел, спорил до хрипоты, его пищей была газета, мещанская действительность тяготила его, «топтала мозг и давила душу». А сейчас он сидит у раскрытого окна вдалеке от больших событий, перед ним тарелка с ягодами, папиросы и пятый том Салиаса. Ферфас сменил в Репьеве Президиона. Сам Репьев считает, что психологически это вполне объяснимо.

«Я ждал, что испытаю историческую влюбленность в это вот настоящее и получу счастье волшебника, отпирающего маковым зерном дворцы и хоромы». Но... «я привык к выстрелам, холодно рассуждаю о голодовках, и даже цеппелинная бомба, разорвись она на полгорода, весьма умеренно заставила бы меня вздрогнуть. И стало мне так же скучно, как во времена дремлющего на солнцепеке городового, пожарной каски среди кухонного стола и острополитических маевок, с гимназической их любовью и распеванием стихов Некрасова. Я уразумел, что парижанин 93-го года имел право рассеянно проходить мимо гильотины, прислушиваясь к стуку топора так же равнодушно, как к стуку маятника» (с. 7).

И потом: «Если еще так недавно душа моя трубила восстание, то теперь она с не меньшим увлечением вторит комариному писку» (с. 8). Это же блестящее разоблачение «революционности» мелкого буржуа, который вчера кричал «ура!», а сегодня — «караул!». Но думал ли так сам Грин? Вражды к Репьеву у него нет; в начале рассказа он сообщает, что поведет речь о «трагедии-орхидее»: с Репьевым автор связывает свои представления об эстетическом.

Рукопись заканчивалась сообщением о смерти Репьева; автор не испытывает к нему жалости. «Он шел путем зрителя», «Между тем грозная живая жизнь кипела вокруг, сливая свою героическую мелодию с взволнованными голосами души, внимающей ярко озаренному будущему» (Из творческого наследия советских писателей. —«Литературное наследство». Т. 74. М., 1965, с. 653). Эти строки никак не вытекают из содержания рассказа — в журнальном тексте они были сняты.

«Трагедия» и «не жалко» — вот между этими полюсами позиция Грина, неопределенная позиция. Посему и преждевременно заявлять, что «Маятник души» — «выступление против позиции мещанина в революции, против мещанского трусливого самоустранения от борьбы» (Россельс Вл. А. С. Грин. (Из неизданного и забытого).—«Литературное наследство». Т. 74. М., 1965, с. 644). Ведь и сам Грин идет то путем Президиона, то путем Ферфаса.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)