Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
На повороте - назад - вперёд - к содержанию

1917-1919. Осенью 1916 года писатель А. С. Грин был выдворен из Петрограда за оскорбление царской фамилии и поселился в Лунатийоках. При первом же известии о Февральской революции он двинулся в Петроград. Настроением бодрого ожидания проникнут его очерк «Пешком на революцию», опубликованный в альманахе «Революция в Петрограде» в 1917 году. Грин описал, как «громовая Петроградская новость» погнала его из Финляндии, и он почувствовал себя, словно в дни юности, «когда в качестве «пожирателя шпал» ходил, гулял из Саратова — в Самару, из Самары — в Тамбов и так далее» (в кн.: А. С. Грин. «Джесси и Моргиана». Лениздат, 1966, с. 132).

Очерк был написан, очевидно, по горячим следам — так свежо, четко, с обилием подробностей изобразил он свою дорогу. Ни малейшего раздражения, которое, кажется, не оставляло его последние годы, не чувствуется, наоборот — восторженное господствует в очерке, особенно там, где переданы первые впечатления от увиденного в революционном Петрограде: было «ясное, солнечное, незабвенное утро», «огромный веселый костер, окруженный вооруженными солдатами», это жгли бумаги Ленского участка; он увидел «нечто изумительное по силе впечатлений: стройно идущий полк. Он шел под красными маленькими значками» (с. 136).

Нетрудно заметить, что восприятие февральских событий у Грина чисто эмоциональное, он всегда лишь наблюдатель, хотя и восхищенный наблюдатель. Никогда не давал он непосредственных откликов на события, никогда не давал оценок происходящему — это была первая. В апреле появляются «Колокола» («XX век», 1917, № 13) — торжественное, пафосное стихотворение с типичной для такого рода поэзии высокой лексикой: «На светлый праздник возрожденья», «чертоги сытого богатства», «под гул могучего набата», «пора последняя пришла».

О города! О города!
Зачем молчит холодный камень,
Пусть в час великого суда
Весь мир охватит красный пламень.

Видимо, «всплеск волн революционного потока» подхватил и Грина, «индивидуалист» выступает сторонником единства: «Дружней несите стяг свой красный», предостерегает: «чтоб вас жестокая вражда не поразила силой властной».

В публицистике Грин начинает открыто высказывать взгляды на многие злободневные общественно-политические вопросы. Так, в очерках «Вокруг развалин» («Новый сатирикон», 1917, № 18) он выступает против милитаризма, войны и язвительно издевается над «военными» писателями. «Я не люблю войны»,— начинает Грин и рассказывает, что с детства испытывал интерес лишь к Суворову с его чудачествами да к Наполеону, увековеченному в стихотворении Лермонтова «Воздушный корабль», «произведении высокого искусства — о личности» (с. 10).

В изображении дворцов Кровавого Пижона и Мечтательного Орла, оплотов милитаризма, Грин выступает как сатирик, особенно остро разоблачая истинный смысл банально-шовинистической литературы, показывая ее «в ординаре» и «в двойном», то есть несоответствие изображенного действительности.

«Ура! За веру и царя!» — закричал ночью, в халупе, полковой священник, разбудил спящих солдат и, став но главе эскадрона, разбил наголову какую-то гидру»,— это рассказ «в ординаре». Тот же «в двойном», то есть как это было в действительности. «Спящие в халупе, вповалку, проснулись ночью от неистовых воплей. Кричал молодой священник, доведенный до исступления заедавшими его насекомыми. В бешенстве, непечатными словами проклинал он царя и царскую фамилию. Спавший рядом офицер пригрозил ему револьвером... Несчастный утих» (с. 11).

В последнем очерке цикла «Вокруг развалин» тени убитых англичан, французов, русских, бельгийцев и немцев, отдавших дань Кровавому Пижону и Мечтательному Орлу, вспоминают не о бранных потехах, а о том, что любили при жизни: о любимой собаке, выпивке, детях, о «своем крыжовнике», как русский полковник. Появляется и гориллоподобное существо с пачкой винтовок в лапах, все в орденах и с пистолетом за галстуком — это война, отнявшая у людей все их маленькие радости. «Исчезла и эта тень... Да исчезнет!» (с. 11).

--

Что же касается собственно творчества, то несколько рассказов, связанных с Февральскими событиями, художественной ценности не представляют. Они очень похожи на те полупародийные рассказы о войне, которые он печатал в предшествующие годы; очевидно, больших надежд на Февральскую революцию Грин не возлагал. Рассказ «Счастье торговца» («Всемирная новь», 1917, № 16 и 17) написан «прямым» словом: «У лавочника Петрова был ларек с красным товаром», торговля шла плохо, а тут еще обманул торговец Дранков, подсунувший вместо контрабандного батиста две тысячи аршин кумача. И вот тут начинаются чудеса. «Когда под мощным напором восставшего народа пало самодержавие, на рынок, где торговал Петров, приехал бронированный автомобиль» (с. 5) с революционерами, которые бросились искать по лавкам красной материи для знамен и значков. Петров подарил им кумач. А через неделю Дранков написал, что произошла ошибка, и прислал батист. «С этого дня дела Петрова пошли так успешно и благополучно, что он скоро нанял второй ларек» (с. б).

Быстро прошло у Грина восторженное настроение, рано увидел он, кому на руку Февральская буржуазная революция, и вот появился рассказ, «потаенно заушающий» теперь уже результаты Февральской революции. О разочаровании говорит и рассказ «Рождение грома» — о том, как молодой инженерный офицер Руже де Лиль (он «любил революцию — как мыслитель»), создав «Марсельезу», «слышал свой гимн, как угрозу смерти во время своего бегства в лощины Юры». «Его преследовал тот энтузиазм, который сам же он рассеял за собой. Оружие обратилось против той самой руки, которая его сковала» («Всемирная новь», 1917, № 18, с. 4).

Откровенная насмешка над сенсационно-разоблачительной литературой, хлынувшей по газетам и журналам после февраля, звучит в рассказах «Любовница пристава», «Узник крестов», «Черный автомобиль» и особенно «Главный виновник» — помещенных в журнале «XX век» (№ 17, 18, 19).

Молодой инженер Томский, узнав, что его невеста Нелли была у Распутина, сошел с ума, его крик «Смерть Распутину!» услышал некто и сделал вывод: убить «дворового обнаглевшего пса». «Это будет революция сверху,— сказал некто, а кстати, не сыграть ли нам в фараон? — Пожалуй,— сказал граф. — Как поживает ваша кузина Бетси? — Благодарю. Судьба Распутина была решена» («Главный виновник».- «XX век», 1917, № 19, с. 18).

Недовольство тем, что осуществляется «счастье торговца» неурядицами и беспокойной, непонятной действительностью (фельетон «Поэты-японцы в Петрограде».— «Новый сатирикон», 1917, № 29), безучастностью обывателя Пупочкина, который «даже весел желудком», хотя видит «распадение страны, голод и одичание» («Монолог».—«Новый сатирикон», 1917, № 30), и, как ему кажется, ростом анархии («Обезьяна».— «Новый сатирикон», 1917, № 32),— заставляет Грина от скептических настроений перейти к раздраженным филиппикам, взывающим к человечности.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)