Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
"Реальные" рассказы - назад - вперёд - к содержанию

В 1909 году Грин написал стихотворение «Мотыка» о холодном сердце земли. Почти полтора десятка лет — и каких лет! — отделяет его от того времени, когда Друд («Блистающий мир») скажет о своей программе «растапливать лед». Устами своих романтических героев не раз проклиная вязкие будни, поглотившие жизнь человечества, Грин тем не менее продолжает оставаться внимательным и чутким наблюдателем реальной жизни. Его реальные рассказы вторичны — их задача поверять конкретность, приемлемость идеального. У Грина никогда не прекращалась работа творческого воображения по нахождению связей между идеальным и реальным, поэтическим и прозаическим, прекрасным и повседневным.

В 1908 году, еще только формируя свой избирательный романтический метод, формируя зерно идеала, Грин отправлялся от хорошо ему знакомого жизненного материала, от известной по собственному опыту антиномии: очарование мечты, романтика юности не соответствуют действительности и враждебны ей. Как раз тогда он написал очерк «Трюм и палуба» («Морские рисунки»), опубликовав его в газете «Бодрое слово» (1908, № 1, сентябрь).

«Гавань сверкала и пела. Громадное напряжение звуков и красок, брошенное в небольшой уголок земли, как гнездо золота в расщелину кварца, утомляло, рассеивало мысли, воскрешало сказки. Эта неровная, голубая бухта с желтыми берегами и тысячами судов таила в себе жуткое, шумное очарование веками накопленных богатств, риска и опьянения, смерти и жизни» (Грин Александр. Фанданго. Симферополь, Изд-во «Крым», 196б, с. 209). Это видит и пишет романтик. Но это взгляд издали. Вблизи же морская жизнь не столь привлекательна, она груба, невыносима. «Драки, сплетни, доносы, мелкое воровство» (Грин Александр. Фанданго. Симферополь, Изд-во «Крым», 196б, с. 226). Пензенский мореплаватель, шестнадцати лет и четырех месяцев от роду, Синявский, жертва грубого обмана матросов, отправившихся воровать (аналогичное описывается в «Автобиографической повести», но это было с Гриневским), недоумевает: «Одно из двух: „или Жюль Берн — наглый обманщик, или он, Синявский, еще недостаточно окреп для морских прелестей"» (Грин Александр. Фанданго. Симферополь, Изд-во «Крым», 196б, с. 215).

Тяжко дается ему переход от грез к действительности — к ней возвращает страшный удар в голову, это боцман бьет задремавшего на вахте Синявского. И подросток не выдерживает, идет жаловаться капитану. Грустно кончается очерк. Но вот через два года появляется еще один «морской рисунок» — «Пасха на пароходе» (газета «Утро Сибири», 1910, № 142, 28 апреля). К тому времени Грин уже обратился к идеальному творчеству, он автор «Острова Рено», «Штурмана „Четырех ветров"», «Колонии Ланфиер» и «Пролива бурь». Фигура Синявского ему более не нужна, он пишет от первого лица, сразу ссылаясь на действительность происходящего: «Лет десять тому назад я плавал матросом второго класса на товаро-пассажирском пароходе «Цесаревич» Русского общества пароходства и торговли». Очерк написан живо и весело. Грин рассказывает о радостном праздничном настроении, охватившем и команду, и пассажиров — двух очкастых ученых биологов, которые ездили в Танжер изучать насекомых.

«Пестро было вокруг и весело на душе. Разноцветные смуглыши бродили по палубе, соленый ветер распирал грудь, нежное, совсем голубое, Средиземное море уходило к Хиосскому порту, где белели крошечные домишки, пекло солнце, ленивая полуденная музыка голосов гнала в сон». Очерк говорит о реальной возможности общей радости и счастья, пусть на один только день. А ведь автор мог бы, продолжая идейный настрой «Трюма и палубы» и оставаясь при этом верным фактической основе, рассказать, как снял его капитан «Цесаревича» за строптивость с работы и закончил, он рейс простым пассажиром. Однако Грин предпочел другое: «А кончилось очень просто — уснули все на полу, ученые и неученые, крепко обнявшись друг с другом в одном тесном клубке».

Очерк может служить реальным комментарием к таким рассказам, как «Штурман „Четырех ветров"» (1909) — о радостях бытия и о возможностях иной, красивой жизни («Видели вы небо, под которым хочется хохотать с зари до зари...»). От рассказа словно протягивается нить к очерку: да, такое возможно.

Рассказ «Приключение» (1908) о фельдшере Петрове, который покончил с собой, убедившись, что ему нечем жить, Грин вставил в рассказ «Рай» (1909), будто прокомментировав символико-философские, в духе Л. Андреева, образы самоубийц. Вот как это происходит в действительности: осознав однажды отсутствие идеала, человек погибает просто и страшно, точно ему вдруг не хватило воздуха.

--

Мало этого: Грин пишет рассказ «Ночлег» («Всемирная панорама», 1909, № 21) о самоубийстве Глазунова, которого губит не столько даже болезненно ощущаемая им пошлость, не усталость от собственной слабости, а просто отсутствие какой-нибудь «зацепки» в жизни, говоря по-чеховски, «общей идеи». Грин не оправдывает Глазунова, он далек и от формулы «среда заела», очевидно, он за то, чтобы повысить ответственность человека за собственную судьбу, он за сопротивление среде, за самоутверждение. «Жизнь бросалась на Глазуновых, тормошила их, кричала им в уши, а они стояли беспомощные, растерянные, без капли уверенности и силы» (1, 292).

В 1909 году, утверждая свой «идеальный» метод в рассказах типа «Остров Рено», Грин в то же время пытается дать его реальное воплощение в рассказе «Дача Большого озера» («Новое слово», 1909, №11, с. 33 — 40). Осовский («я буржуа, превратившийся в бродягу») после смерти жены много путешествует, наконец приезжает на родину в Бурунчи и останавливается на квартире знакомого инженера Миши; там знакомится с его молодой женой, ожидающей горячо любимого мужа,— сегодня, 18 июня, у них свой, только для двоих, интимный праздник; она не знает того, что муж кутит в городе с женщинами.

Осовский едет в город, находит Мишу, берет у него обманным образом записку утешительного содержания, якобы для себя и якобы к знакомой женщине, и пересылает ее жене Миши. Вот и все. Обман во благо, или, как говорит Грин, «хорошая ложь». Счастлив и Осовский: «В последние годы, изувеченные страданием, он слишком, слишком часто призывал безмолвие ночи и сон-забвение» (34), и вот наконец «в его постаревшей истрепанной душе» появляется покой, он наслаждается «тишиной сумерек».

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)