Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
Идеальные рассказы - назад - вперёд - к содержанию

И вот, по контрасту, знакомство с охотником Астаротом, тоже индивидуалистом, но человеком цельным, героического характера: «мне хотелось бы превратить в войну всю жизнь, и чтобы я был всегда один против всех. Увы, это немыслимо. Всегда кто-нибудь скажет: «Вы поступили правильно, Астарот» (2, 398). Он считает «несчастьем то, о чем мечтают и чего добиваются миллионы» (2, 398). Астарот и Валу, отстреливаясь, несколько часов сдерживают отряд Фильбанка, намеревавшийся внезапно захватить Зурбаган - «Я сделал это для себя»,— говорит Астарот. (2, 402). Но Валу обретает в схватке с врагами родного города философию деятельного героического максимализма и возрождается к новой жизни. «Это утро я называю началом подлинного, чудесного воскресения. Я подошел к жизни с самой грозной ее стороны: увлечения, пренебрегающего даже смертью, и она вернулась ко мне юная, как всегда. В те минуты я не думал об этом, мне было просто понятно, ясно и желательно все, что ранее встречал я немощной и горькой тоской. Но не мне судить себя в этот момент; я вышел из сумрака, и сумрак отошел прочь» (2, 403).

Не разоблачение, но осуждение индивидуализма в этом есть. В ряде рассказов Грин показывает исцеление от индивидуализма с помощью любви, и, надо сказать, это едва ли не лучшие рассказы Грина в 1909—1913 годах.

В рассказе «Позорный столб» (1911) повествуется, как «две любви, одна зарождающаяся, другая — давно разгоревшаяся страстным пожаром, слились вместе, как маленькая лесная речка и большая река» (2, 71). «Они жили долго и умерли в один день»— эта фраза нечто вроде заклятья у Грина, ею он возвращает нас к книжной романтической традиции. Грин всегда был яростным противником изображения любви как «дела» или «спорта».

Но вот более значительный рассказ — «Сто верст по реке» (1912, напечатан в 1916). Биография Нока полностью совпадает с биографией Горна из «Колонии Ланфиер»; неудачная любовь, тюрьма, озлобление против людей. «Прежде всего нужно быть одиноким» (2, 142). Таково исходное в характере героя. Волею судеб беглый каторжник Нок и юная Гелли оказываются в одной лодке и плывут по реке — необычность подобных ситуаций Грин мотивирует весьма приблизительно, словно хочет сказать: да не в этом же дело.

«Солнечный шар плавился над синей рекой, играя с пространством легкими, дрожащими блестками, рассыпанными везде, куда направлялся взгляд. Крепкий густой запах зелени волновал сердце, прозрачность далей казалась далеко раскинутыми, смеющимися объятиями; синие тени множили тонкость утренних красок, и кое-где в кудрявых ослепительных просветах блистала лучистая паутина» (2, 144). Это Гелли. Нок так не видит. Более того: восхищение девушки вызывает в нем приступ женоненавистничества. «Женщины мелки, лживы, суетны, тщеславны, хищны, жестоки и жадны»,— следует раздраженная тирада, подкрепленная ссылками на Гартмана, Шопенгауэра и Ницше. Он пошел куда дальше в своем озлоблении, чем Горн из «Колонии Ланфиер», способный хоть половинкой души поддаться очарованию утра или хоть на миг почувствовать себя влюбленным в Эстер. Крайняя идеализация женщины, обманувшей его, была причиной всех несчастий. Так вот оно что: индивидуалисты, самые озлобленные, оказывается, вчерашние романтики! Он воображал, что та женщина «совершенна, как произведение гения,— так сильно и пылко хотелось ему сразу обрести все, чем безыскусственные, но ненасытные души наделяют образ любимой» (2, 161). Понятно, почему подобного рода герои были близки Грину — ведь они жили по принципу: все или ничего, и не получали, естественно, ничего. Грин старательно разделяет: Тинг, но Блюм («Трагедия плоскогорья Суан»), Рег, но «зачумленные» («Синий каскад Теллури»). Но «деятельная душа», Гелли, спасла Нока, и он полюбил ее. Вновь оказавшийся в одиночестве, преследуемый и затравленный, Нок вдруг признается себе: «Хочу тепла и света; страшно, нестерпимо хочу! Не вешай голову, Нок, приходи в город и отыщи ад... Впрочем, я разорвал его...» (2, 166).

В. П. Калицкая, первая жена писателя, рассказавшая историю создания рассказа, так прокомментировала приведенную выше фразу: «Еще только мечтая о полюбившей его девушке, еще только смутно надеясь найти около нее свет и тепло, Нок уже говорит себе: «приходи в город и отыщи ад». Как это объяснить? Только той глубочайшей двойственностью натуры Александра Степановича, которая нацело раскалывала его личность. Он одновременно искал семейной жизни, добивался ее, и в то же время тяготился ею, когда она наступала» (Воспоминания об Александре Грине. Лениздат, 1972, с. 159-160).

Думается, все не так. Слишком буквально прочитан Грин. В признании Нока — жажда «тепла и света». Это и есть сердце гриновского идеала. Тепло и свет. Радость и красота. Как соединить их в одно? Его «положительные» герои, Горн и Рег, холодны и не знают, что такое радость, у него радуются только ничтожества вроде Хонса или Зитора Кассана — животной, «ночной» радостью. Свет так символически светит в его рассказах, что кажется нереальным, а ночь — словно раз и навсегда выбранный фон для повествования. Нок первым из гриновских героев сказал: «тепла и света». Отыщи ад, то есть повторение того, что было с Темезой, той, первой женщиной? «Впрочем, я разорвал его». Бумажку с адресом Гелли? Нет, ад! Ад одиночества и озлобленности. Доказательства? Вот как видит он (теперь и он) после этих слов. «Сверкающий дым труб, солнце и постройки городского предместья предстали его глазам, когда, подняв голову, вошел он ослабевшей душой в яркий свет дня, требующего настойчивости и осторожности, сил и трудов» (2, 167). Зная тайный язык Грина, нельзя пропустить этот «сверкающий дым труб» — знак победы, торжества и преображения человека: Нок в конце рассказа — совсем другой человек. В рассказе «Сто верст по реке» есть первый проблеск феерии «Алые паруса».

«Они жили долго и умерли в один день» (2, 169) — закончил Грин теми же словами, что и «Позорный столб», эти слова играют роль многоточия в рассказе, и не в них дело, не в идиллии. Так о чем же волнующий рассказ «Сто верст по реке»? Об исцеляющей силе любви? О любви к жизни. Любовь преобразила Нока, и он полюбил жизнь.

По воспоминаниям В. П. Калицкой, рассказ был написан в 1912 году, хотя Грин напечатал его в 1916. Точность датировки, однако, подтверждает другой рассказ, напечатанный в 1912 году и служащий идейным, более глубоким продолжением первого,— «Жизнь Гнора». В нем идея любви приобретает большой философский смысл — она вырастает до идеи смысла жизни.

--

«Есть три мира,— говорит Гнор любимой девушке Кармен,— мир красивый, прекрасный и прелестный. Красивый мир — это земля, прекрасный — искусство, Прелестный мир — это вы» (2, 231). Его антипод, Энниок, тоже влюбленный в Кармен, рассказывает, как посетил его, потерпевшего кораблекрушение, «прекрасный и страшный сон — великий обман»: толпа черных женщин, устремившихся ввысь, а с неба в красных просветах туч падали прозрачные и розовые женщины. «Озаренные клубки тел, сплетаясь и разрываясь, кружась вихрем или камнем летя вниз, соединили в беспрерывном своем движении небо и океан. Их рассеяла женщина с золотой кожей. Она легла причудливым облаком над далеким туманом» (2, 240). — Тайфун — жизнь? — спрашивает Гнор. Да, Энниок изобразил аллегорию жизни. Извечная борьба тьмы и света в человеке снимается идеалом «золотого сна», прекрасной иллюзии, неосуществимой мечты. Энниок лжет, стремясь посеять в сопернике семена сомнения в определенности и прочности идеала прекрасною, натолкнуть его на мысль об иллюзорности всего сущего. Ведь он задумал оставить его на необитаемом острове и словно бы заранее предлагает ему принцип мироотношения, который убьет его наверняка. Не случайно свою аллегорию он сопровождает рассказом о выдуманном им отшельнике, у которого есть своя «женщина с золотой кожей», и он ни за что не вернется к людям, где дни его были бы нестерпимо скучны и банальны.

«Я не сойду с ума, у меня есть женщина с золотой кожей,— говорит оставленный на острове Гнор. — Ее имя Кармен. Вы, Энниок, ошиблись!» (2, 244). Энниок ошибся, потому что действительно «женщина с золотой кожей» Гнора — не иллюзия, а живая, конкретная, любимая им Кармен. «Вы могли встретить труп, идиота и человека,— скажет Гнор спасшим его матросам. — Я не труп и не идиот» (2, 250). Гнор боролся за свою мечту, потому что она была на земле, а не на небе.

Его последний поединок с Энниоком — поединок двух разных миросозерцании; и даже если его убьют, думает Гнор, он все равно победил. Идеал золотого миража предложил Энниок, человек, не способный наслаждаться прекрасным, духовный прозаик: «его никуда не тянуло» (2, 252) — сказано о нем. Зато Гнор, вначале живший созерцательно, выстрадал и завоевал для себя великое жизненное убеждение: «Над прошлым, настоящим и будущим имеет власть человек» (2, 258). Потому Гнор победил. «Он стоял теперь как бы на вершине горы, еще дыша часто и утомленно, но с отдыхающим телом и раскрепощенной душой» (2, 258). Идея любви вырастает в рассказе до идеи человеческого счастья и жизни. «Тепло и свет», о которых мечтал Нок из рассказа «Сто верст по реке», наконец-то соединились. Жизненный подвиг Гнора — заметим это мимоходом — озарил жизнь людей: матросы корабля, спасшего Гнора, преображаются в лучшую сторону, делаются похожими на детей — верный признак того, по Грину, что люди на пути к идеалу. «Четырнадцать взрослых ребят, делая страшные глаза и таинственно кашляя, рассказывали друг другу о приметах пиратов, о странствиях проклятой бочки с водкой, рыбьем запахе сирен, подводном гроте, полном золотых слитков. Воображение их, получившее громовую встряску, неслось кувырком. Недавно еще ждавшие неумолимой и верной смерти, они забыли об этом; своя опасность лежала в кругу будней, о ней не стоило говорить» (2, 250).

Достаточно сопоставить приведенное со сценой встречи Гнора и Кармен: «Как дети, сели они на полу, не замечая этого, сжимая руки, глядя друг другу в лицо, и все, чем жили оба до встречи, стало для них пустым» (2, 260).

«Сто верст по реке» и «Жизнь Гнора» — несомненное достижение дореволюционного Грина на путях поисков и утверждения поэзии жизни. Было ли, однако, найденное окончательным итогом поисков Грина? Очевидно, нет, о глубокой неудовлетворенности достигнутым говорит и наступивший в годы первой мировой войны глубокий затяжной кризис и, что особенно наглядно, существование рядом с идеальными рассказами рассказов реальных.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)