Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
Идеальные рассказы - назад - вперёд - к содержанию

Зитор Кассан из рассказа «Лужа Бородатой Свиньи» наживает большие деньги на торговле человеческим мясом — имеется в виду контора для найма прислуги, «Ценой неусыпной бдительности и настоящих коммерческих судорог Зитор Кассан достиг своего идеала жизни. Существование его — бессмысленный танец живота» (2,274). Десять лет он «жирел, как сумасшедший, не по дням, а по часам», и покончил с собой, узнав, что рано или поздно придется умереть. «Но я бы охотно съел сейчас пару жареных куриц и колбасу. Все равно, жизнь испорчена» (2,277). Рассказ — чистая эксцентрика, Грин забавляется, его смех презрителен и желчен — такое недостойно даже ненависти.

Но вот вполне серьезный рассказ «Смерть Ромелинка» (1910). Бывший табачный фабрикант сорока лет путешествует по свету, равнодушно и без всякого любопытства переезжая с места на место; «мир проходил под его взглядом своим, замкнутым для него существованием, как лес мимо стремительно бегущего паровоза» (2,3). Характер или тип жизни обозначен, дальше следует обычное для Грина — испытание героя внезапным изменением обстоятельств: пароход терпит крушение. Ромелинк борется за жизнь, однако автор как бы между прочим замечает: «он был судорожно извивающимся автоматом с сердцем, полным тьмы и агонии» (2,8).

Но вот все позади. На коралловом островке он и молодая, в обморочном состоянии, женщина. Ромелинк испытывает ни с чем не сравнимый восторг жизни, он смеется! Судорожный мелкий смешок, а затем счастливый хохот — может быть, он впервые смеется от радости жить, ужас смерти всколыхнул в нем все притупленные инстинкты. «Земля была для него в этот момент раем, а существование гусеницы гармоничным, как взгляд божества или полет фантазии. Он не был ни Ромелинком, ни меланхоликом, ни бывшим табачным фабрикантом, а новым, чудесным для самого себя человеком» (2, 10). Родился человек. Сердце раскрывается навстречу миру, «чувство бесконечной любви обожгло его душу» — и тут темнота, боль, смерть. Скорченное тело Ромелинка носится по воде, «как пустая бутылка», а затем идет ко дну. Жизнь мстит Ромелинку, слишком поздно ставшему человеком. Прекрасное его убивает — он умирает в тот момент, когда чувство бесконечной любви к женщине обжигает его... Мысль о несовместимости, органической враждебности красоты и автоматичности, буржуазности существования неизменно проходит через все творчество Грина. Это одна из основ его эстетики. Мотив идиллии в «Смерти Ромелинка» прозвучал еще раз и завершился саркастическим финалом.

Но как же быть все-таки с героем? Где искать положительно-прекрасного человека? Возможен ли он вообще в системе несовершенных человеческих отношений? Природа, воскрешающая для новой жизни идеал естественного человека,— все это проверено и отвергнуто. В Горне из «Колонии Ланфиер» сквозил «рельеф сложного мира души» и, «как монета, изъеденная кислотой, все же, хотя бы и приблизительно, говорил о своей ценности» (1,338). Вот отношение Грина к своему герою-индивидуалисту. По сравнению с «величием свиного корыта», которое создал Гупи из того же рассказа («Свиньи красивы»,— сказал Горн), или живущим и дышащим «хриплой злобой» Ланфиером это, конечно, герой. За неимением лучшего, так сказать.

Рег из «Синего каскада Теллури» (1912), умный, смелый, решительный человек, настолько откровенно подчеркивает свой эгоцентризм («я равнодушен к людям. В этом — мое холодное счастье»), что начинаешь сомневаться в его искренности. Но у Рега слова не расходятся с делом: пакет с бумагами об открытии целебных источников, который он вывез, рискуя жизнью, под пулями, из зачумленного города, летит в заросли; никогда не будет модного курорта с источником восхитительно синего цвета. Люди недостойны того, чтобы им помогать? Разумеется, Грин так не думает. Недостойны те, из зачумленного города, моральные уроды, оголтелые циники, жрецы безобразий. «Вы больны чумой с детства»,— говорит Рег. По сравнению с «зачумленными» Рег — герой. Все-таки у него есть что-то за душой: «Я и так всю жизнь дразню смерть. А если пристукнет — кончусь без сожаления и отчаяния, вежливо и прилично, не унижаясь до бессильных попыток разглядеть темную пустоту» (2,115).

Пока еще Грин слишком объективен по отношению к своему герою. Но сказать, что он поэтизирует его, нельзя. Он не проза жизни, но и не поэзия ее. Считая, что личность и индивидуализм явления одного порядка, Грин воздвигает на своем пути непреодолимую преграду. Индивидуалиста нельзя назвать подлинным героем Грина. Даже в «Проливе бурь» (1910), где поэтизация буйной удали Аяна, юнги с пиратского корабля «Фитиль на порохе», несомненна, он вкладывает в уста очаровательной девушки слова: «сделайтесь образованным, крупным хищником, капитаном. И когда сотни людей будут трепетать от одного вашего слова — вы придите» (1,421). В Аяне прославляется жизненное упорство, он человек цели. Грин закончил рассказ словами: «Он счастлив — не мы» (1,430).

--

Многое проясняет в этом вопросе большой рассказ «Зурбаганский стрелок» (1913). Рассказчик Валу, человек «с врожденным недоверием к людям, с полумечтательным, полу практическим складом ума» (2, 374), отчаявшийся когда-нибудь ответить на вопрос «как и чем жить?», возвращается в родной город Зурбаган. «Я хотел окончить жизнь там, откуда начал ее, и в этом возвращении к первоисточнику прошлого, после многолетних попыток создать радость жизни, была острая печаль неверующего, которому перед смертью подносят к губам памятный в детстве крест» (2,376).

Друг детства Фильс в разговоре с Валу дает характеристику своего времени, видимо, близкую взглядам самого Грина: «странные вещи происходят в стране. Исчезло материнское отношение к жизни; развились скрытность, подозрительность, замкнутость, холодный сарказм, одинокость во взглядах, симпатиях и мировоззрении, и в то же время усилилась, как следствие одиночества,— тоска. Герой времени — человек одинокий, бессильный и гордый этим,— совершенно так, как много лет назад гордились традициями, силой, кастовыми воззрениями и стройным порядком жизни. Все это напоминает внезапно наступившую дурную, дождливую погоду, когда каждый открывает свой зонтик. Происходят все более и более утонченные, сложные и зверские преступления, достойные преисподней. Изобретательность самоубийц, или, наоборот, неразборчивость их в средствах лишения себя жизни — два полюса одного настроения — указывают на решительность и обдуманность; число самоубийств огромно. Простонародье освирепело; насилия, ножевые драки, убийства, часто бессмысленные и дикие, как сон тигра, дают хроникерам недурной заработок. Усилилось суеверие: появились колдуны, знахари, ясновидящие и гипнотизеры; любовь, проанализированная теоретически, стала делом и спортом» (2,379).

Разложение нравов, падение личности — Грину не откажешь в верном чутье на происходящее моральное оскудение в среде буржуазной интеллигенции накануне первой мировой войны.

«Но есть люди без зонтика», — добавляет Фильс. Он знакомит Валу с участниками «Союза для никого и ничего», лишенного в отличие от других обществ так называемой разумной цели. «Мы проповедуем безграничное издевательство над собой, смертью и жизнью» (2,382). Дальше идти некуда. Даже замкнутый, высокомерный Валу находит в их диких забавах «скверный цинизм», хотя понимает, что эти пресыщенные люди только так и могли поддерживать угасающее любопытство к жизни.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)