Музей Грина
Музей Грина адрес

Гостевая книга музея Грина
Музей-корабль Александра Грина
Переезд А. Грина в Старый Крым
Музейная библиотека А. Грина
Полная биография жизни и творчества Александра Грина
Автобиография Александра Грина
Воспоминания о А. С. Грине

История создания музея Александра Грина в Феодосии
Выставки в музее Грина

Музеи Грина в других городах
Литературная критика творчества А. Грина

Библиография Александра Степановича Грина
Фильмы по творчеству Александра Грина

Ссылки на сайты музеев

Литературная критика - Поэзия и проза Александра Грина
Начало пути - назад - вперёд - к содержанию

Остальные рассказы лишь подтверждают высказанное. В глубокой тишине уходящей ночи убивают сыщика, ранним утром, когда солнце выкатывалось золотым шаром над крышами,— провокатора Высоцкого («Ночь», «Подземное»). В черном неподвижном мраке идет крестьянин Отто Бальсен, и ему кажется, что он движется «в глухом, темном коридоре, уходящем в какое-то подземное царство». Так оно и есть: при бледном, прыгающем свете фонарика офицер казачьего разъезда решает его судьбу — темные фигуры, длинные красные огоньки, последнее видение светлой комнаты («Случай»). Обманчив свет, он несет гибель и правым и виноватым. И кого винить в этом мире, где свет так легко превращается в тьму, а тьма везде и во всем...

Впрочем, в «Шапке-невидимке» есть и светлые, залитые солнцем страницы. Между «Ночью» и «Случаем» Грин поставил свой первый напечатанный рассказ «В Италию». Это поистине солнечный рассказ. Главная героиня в нем — маленькая девочка с сияющими глазами и в белом платье.

Революционер Геник, спасаясь от погони, попадает в незнакомый сад. Девочка вызывает в его сознании яркий образ детства — маленькую лужайку, окруженную со всех сторон сплошной стеной кустов. «Снопы света падают почти вертикально из голубой вышины...

Это было доисторическое время, когда земля кипела нарядными бабочками, стрекозами с прозрачными крыльями, невыносимо серьезными жуками, царевичами и трубочистами. Жить было недурно, только прелесть жизни часто отравляла особая порода, именуемая «взрослыми»- «Взрослые» носили брюки навыпуск, ничего не знали (или очень мало) о существовании разрыв-травы и важнейшим делом жизни считали уменье есть суп, с хлебом"» (1, 39). Мы словно читаем «Маленького принца» Сент-Экзюпери.

Девочка Оля дает Генику надежду на спасение. «Солнце поднялось над соседней крышей и заглянуло в глаза Генику» (1, 41) —человеку, одетому в черное, с бледным лицом, затравленному зверю.

На минуту он превращается в ребенка, и вот уже они с Олей собираются ехать по настоящей железной дороге в Италию... Геник скрывается. Последнее, что он уносит в памяти,— освещенная солнцем фигурка девочки и «слабый отголосок детского крика: «Ведь ты приедешь, Сережа?» (1,45). Геник не приедет — в страну детства нет возврата, солнце осталось позади. Рассказ в газетном варианте назывался «В Италии» — считается, что произошла опечатка. А что, если так и нужно было: в Италии, в стране детства.

Рассказ «Апельсины» начинается и кончается образами «золотого света и синей реки», но что из этого? Действие его происходит в тюрьме. «Золотые потоки света, пыльного и горячего», льющегося в камеру Брона, обманчиво обещают счастье и тут же говорят о его невозможности. Переписка с незнакомой девушкой окрыляет узника, но «он с каждым днем чувствовал все сильнее страшный контраст двуликой, разгороженной решеткой жизни, контраст синей реки, окрыляющего пространства и тесно примкнувшей к нему маленькой одиночной камеры с бледным, сгорбившимся человеком внутри» (1,89). Первая же встреча разбила иллюзии — оба разочарованы. Сама мечта губительна для человека, ей никогда не суждено хоть на миг стать явью. «И жаль было этих прекрасных цветов, пасынков жизни, овеянных поэтической грезой, живущих и умирающих, как мотыльки, неизвестно зачем, почему и для кого...» «Апельсины» — помрачнее самых «ночных» рассказов Грина.

Чем ближе к концу книги, тем мрачнее рассказы.

Вот в уютном свете театрального зала мечется, ревя, «бешеное стадо» респектабельной публики, испуганной сообщением о пожаре, и влюбленный Жак отшвыривает прочь маленькое кружевное тело невесты («Любимый»). Впрочем, не будь ложного известия о пожаре, что изменилось бы? Влюбленная фея не лучше: «Мысли ее были не здесь, а в пространстве, где плавают розовые будуары, усы, резные буфеты и любовь» (1, 101). И любовь... Пошлость, душевное безобразие — везде, во всем.

И наконец, последний, итоговый рассказ — «Карантин». Его начало — настоящее пиршество света. «Сад ослепительно сверкал, осыпанный весь, с корней до верхушек, прозрачным благоуханным снегом. Зеленое озеро нежной, молодой травы стояло внизу, пронизанное горячим блеском, пламеневшим в голубой вышине. Свет этот, подобно дождевому ливню, катился сверху, заливая прозрачный, яблочный снег, падая на его кудрявые очертания, как золотистый шелк, на тело красавицы. Розоватые, белые лепестки, не выдерживая горячей, золотой тяжести, медленно отделяясь от чашечек, плыли вниз, грациозно кружась в хрустальной зыби воздуха. Они падали и реяли, как мотыльки, бесшумно пестря белыми точками, нежную, тихую траву» (1,121).

Но вот вновь знакомый нам уже по прежним рассказам мотив: «свет проникал в ресницы красноватым сумраком, трогая веки» (1,122). «Светлая темнота», «багровый сумрак» и, наконец, «красноватый сумрак».

--

В рассказе развертывается настоящее единоборство света и мрака. Там, где борьба, есть своя правда, и логика, а здесь, где просто хочется жить, нет, возможно, ни правды, ни логики, «но есть солнце, тело и радость» (1,126). Там — город, окруженный лесом труб и стадами вагонов, друзья, крикливые, как воробьи, «полчища голов, горы книг и скупые, неуютные квартиры, похожие на лица старых девушек» (1,127). «А дальше, в углах, скрытых мраком, ползают гады и гудит тоскливый плач, сливая в одном потоке слезы бессилия, вздохи раба, тупую, скотскую злобу и детское, кровавое непонимание...» (1,127).

Так начинает представлять себе террорист Сергей, находящийся в карантине, оставленное в городе после того, как перед ним появилась девушка Дуня и в ее «глазах отразилось колыхание света, ветра и зелени» (1,123). Дуня, естественная жизнь, против тысячеглазого города, который «взмахнул перед глазами Сергея закопченными железными крыльями»? Не ново, но во всяком случае понятно. Однако, что это? «Черные, с блеском, волосы ее были заплетены в тугую, длинную косу и украшены желтым бантом, «а розовое лицо на фоне серого, дряхлого забора казалось цветком, пришпиленным к сюртуку лавочника» (1,128). Дуня «убита» враз — пошлость!

Сергей колеблется: где свет и где тьма, где правда и где логика? И не по душе «белый, назойливый день», «снова хочется обманного, золотистого вечернего света» (1,142). Плоские, самодовольные обои навязчиво кидаются в глаза намалеванными грязными цветочками — это? Нестерпимо надоевшие книги, рождающие представление о монотонной жизни фабричного мира, — это? Вместе с неслышными, серыми тенями сумерек приходит к нему мелодия наивной песенки о царе — Цареве сыне, и Сергей решается: в торжестве ночи, поглотившей землю, во мраке, который поднимается навстречу ему «черной зубчатой пастью», среди вздрагивающей тишины он идет в лес и взрывает бомбу. Завтра он уедет из сонного городка, уедет жить другой, неясной ему жизнью, «— Жить! — сказал он негромко, прислушиваясь.— Хорошо...» (1,152).

Происшедшее в рассказе, очевидно, весьма близко автору — он сам, посидев в карантине, отказался от «акта», может быть, по тем же мотивам, что и Сергей: «быть героем я не могу, а винтиком в машине — не желаю...» Так что же — оправдание ренегатства? Нет. Осуждение, разоблачение его? Опять-таки нет. Проповедь возврата к естественной жизни? Тоже нет. Что же тогда? Неопределенность. Видимо, потому Грин и остался недоволен книгой, хотя, судя по всему, думал сообщить в ней людям что-то очень значительное и важное.

на верх страницы - назад - вперёд - к содержанию - на главную


 
 
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
 
 

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)